Мельница Гамлета

эссе, исследующее истоки
человеческого знания
и его передачу
через миф

Глава 1. Рассказ летописца

...Ты — из изменчивых советчиков,
непорочный Титан безмерной силы,
ты, кто поглощает всё и выращивает снова,
кто удерживает нерушимую связь
с неограниченным порядком Эона,
хитроумный, создатель рода,
ты — из нечестных советчиков...
Из «Орфических гимнов»

Надлежащие врата, через которые попадают в царство дошекспировского Гамлета — это безыскусное сообщение Саксона Грамматика (ок. 1150 — ок. 1216) в книге III и IV его «Деяний данов». Ниже приводится соответствующая часть книги III, в переводе Т. И. Кузнецовой, лишь немного сокращённая1.

История начинается с подвигов Орвендела, отца Гамлета, в частности, с его победы над королём Коллом из Норвегии, которая довела брата Орвендела Фенгона, «ужаленного ревностью», до его убийства Прил.2. «Затем он взял жену брата, которого безжалостно убил, покрыв чудовищное убийство инцестом»! (Так это квалифицирует Саксон).

Гамлет видел всё это, но, опасаясь, как бы слишком большой проницательностью не навлечь на себя подозрений дяди, облёкшись в притворное слабоумие, изобразил великое повреждение рассудка; такого рода хитростью он не только ум прикрыл, но и безопасность свою обеспечил. Ежедневно в покоях своей матери, грязный и безучастный, кидался он на землю, марая себя мерзкой слякотью нечистот. Его осквернённый лик и опачканная грязью наружность являли безумие в виде потешного шутовства. Что бы он ни говорил, соответствовало такому роду безумия, что бы ни делал — дышало безмерной тупостью. Чего же более? Не за человека его можно было почесть, а за чудовищную потеху безумной судьбы.

Часто, сидя у очага, он сгребал руками тлеющую золу, вытачивал деревянные крючья и обжигал их на огне. Концам их он придавал форму зубцов, желая сделать их ещё более прочными в сцеплениях. А когда его спрашивали, что он делает, отвечал, что готовит острые дротики для мести за своего отца. Ответ этот вызывал немало издёвок, потому что все с пренебрежением относились к бессмысленности его смешного занятия, хотя оно и помогло впоследствии выполнению его замысла. Впрочем, у наблюдателей с умом более тонким занятие это возбудило первые подозрения в хитрости Гамлета. Ибо сама по себе ловкость, хотя и в пустяковом деле, выдавала скрытый талант мастера. Невозможно было поверить, что помрачён ум у того, чьи руки способны к столь искусной работе. К тому же он всегда с тщательнейшей заботливостью сохранял груду своих обожжённых на огне крючьев. Вот почему многие уверяли, что он в здравом уме и только прячет его под маской простоватости, и что он прикрывает глубокий умысел ловким притворством; для разоблачения его хитрости, говорили они, ничего не может быть лучше, чем вывести ему навстречу в каком-либо укромном месте красивую женщину, которая воспламенит его сердце любовным желанием ⟨…⟩, если тупость его притворна, он не упустит случай и тотчас уступит порыву страсти. И вот поручено было людям проводить юношу верхом на лошади в дальнюю часть леса и провести такого рода испытание. Случилось оказаться среди них молочному брату Гамлета, в душе которого ещё не угасло уважение к их общему воспитанию; и он ⟨…⟩ сопровождал Гамлета, ⟨…⟩ потому что он не сомневался, что тот претерпит худшее, если проявит хотя бы слабый признак здравомыслия. Особенно же, если он открыто поддастся Венере. Это и самому Гамлету было совершенно ясно. Ибо, получив приглашение сесть на коня, он умышленно уселся так, что спиной был повернут к его шее, лицом же обращён к хвосту, на который он принялся накидывать узду, как будто и с этой стороны намеревался править конём в его стремительной скачке. ⟨…⟩ Это было презабавное зрелище — бегущий без поводьев конь со всадником, который правил его хвостом.

Продолжая путь, Гамлет в кустарнике встретил волка, и когда спутники сказали, что это выбежал ему навстречу молодой жеребёнок, он согласился, добавив, что в стаде Фенгона имеется слишком мало такого рода бойцов; в такой сдержанной и остроумной форме он призвал проклятие на богатства дяди. Когда они в ответ ему сказали, что слова его разумны, он в свою очередь стал уверять, что говорил это нарочно, чтобы никоим образом не подумали, что он склонен ко лжи. Ведь желая казаться чуждым лживости, он смешивал хитрость и прямоту таким образом, что в его словах всегда была истина, однако острота её не обнаруживалась никакими признаками. Равным образом, когда он проезжал вдоль берега и его спутники, наткнувшись на руль потерпевшего крушение корабля, сказали, что нашли необычайно большой нож, он ответил: «Им можно резать громадный окорок», разумея под ним море, бескрайности которого под стать огромный руль2.

Далее, когда они проезжали мимо дюн и предложили ему взглянуть на «муку», имея в виду песок, он заметил, что она намолота седыми бурями моря. Когда спутники осмеяли его ответ, он снова стал уверять, что сказанное им разумно. После этого они умышленно оставили его одного, чтобы он мог набраться большей храбрости для удовлетворения своей страсти.

И вот он повстречался с женщиной, подосланной дядей и будто случайно оказавшейся на его пути в тёмном месте, и овладел бы ею, не подай ему безмолвно его молочный брат знака о ловушке. ⟨…⟩ Встревоженный подозрением о засаде, он обхватил девушку и отнёс подальше к непроходимому болоту, где было безопаснее. Насладившись любовью, он стал просить её весьма настойчиво никому не говорить об этом; и просьба о молчании была с такой же страстностью обещана, как и испрошена. Ибо в детстве у обоих были одни и те же попечители, и эта общность воспитания соединила тесной дружбой Гамлета и девушку.

Когда он вернулся домой и все стали его с насмешкой спрашивать, преуспел ли он в любви, он заявил, что так оно и было. Когда его опять спросили, где это случилось и что служило ему подушкой, ответил: конские копытца и петушьи гребешки служили ложем; ибо когда он шёл на испытание, то, во избежание лжи, собрал листочки растений, носящих такое название. Ответ его присутствующие встретили громким смехом, хотя шуткой он ущерба истине ничуть не причинил. Девушка, тоже спрошенная об этом, ответила, что ничего подобного он не содеял. Отрицанию её поверили и притом тем легче, чем меньше, как было очевидно, провожатые об этом знали. ⟨…⟩ Но один из друзей Фенгона, наделённый больше самонадеянностью, нежели рассудительностью, заявил, что непостижимую хитрость его ума невозможно разоблачить какой-то обычной интригой, ибо его упорство слишком велико, чтобы можно было сломить его лёгкими средствами. Вот почему к его многообразной хитрости следует подступаться не с простым способом испытания ⟨…⟩. И тогда, продолжал он, его глубокая проницательность натолкнётся на более тонкое и разумное средство, которое легко выполнимо и для распознания сути дела наиболее действенно: Фенгон должен будет нарочно отлучиться, якобы по важному делу, и Гамлет останется наедине со своей матерью в её опочивальне; но прежде надо будет поручить кому-то притаиться в тёмной части комнаты, так, чтобы остаться незамеченным, и внимательнейшим образом слушать их беседу. Ибо, будь у сына хоть какое-то соображенье, он не колеблясь выскажется пред ушами матери и доверится без опасений той, что родила его. В то же время советчик усердно предлагал себя в подслушиватели, дабы не казаться только зачинщиком плана, но и его исполнителем. Обрадовавшись такому плану, Фенгон отбыл, будто бы в дальнее путешествие. А тот, кто дал совет, тайком пробрался в спальню, где Гамлет должен был закрыться с матерью, и расположился под соломенной подстилкой. Однако у Гамлета не было недостатка в средствах против козней.

Опасаясь, как бы его не подслушали какие-нибудь скрытые уши, он первым делом прибёг к своему обычному приёму — прикинулся больным. Он закукарекал, как голосистый петух, и, колотя по бокам руками, как будто хлопая крыльями, вскочил на подстилку и принялся, раскачиваясь, прыгать туда-сюда, намереваясь узнать, не скрывается ли там что-нибудь. И когда ощутил под ногами ком, то, нащупав мечом это место, пронзил лежащего и, вытащив из тайника, убил. Тело его он разрубил на части, ошпарил кипятком и сбросил через открытое отверстие сточной трубы на корм свиньям, покрыв жалкими останками зловонную грязь. Избежав таким способом ловушки, он вернулся в опочивальню. И когда мать с громкими воплями стала оплакивать безумие своего сына при нём же, он ей сказал: «Бесчестнейшая из женщин! Под этим притворным плачем ты пытаешься скрыть тягчайшее преступление? Похотливая, как блудница, не ты ли вступила в этот преступный и омерзительный брак, прижимая к греховной груди убийцу твоего мужа? ⟨…⟩» Такими упрёками терзал он сердце своей матери, призывая её почитать стезю добродетели и увещевая предпочесть прежнюю любовь теперешним соблазнам.

Фенгон по возвращении, нигде не находя зачинщика коварного плана, продолжал его искать тщательно и долго, но никто не мог сказать, что видел его где-либо. Гамлет тоже был спрошен в шутку, не заметил ли он какого-нибудь его следа, и ответил, что тот подошёл к сточной трубе, свалился вниз, и его, заваленного гущей нечистот, пожрали набежавшие отовсюду свиньи. И хотя ответ этот выражал истину, он был осмеян теми, кто его слышал, ибо казался им бессмысленным.

Фенгон же, заподозрив пасынка в несомненной хитрости, захотел убить его; но не осмеливался на это из боязни вызвать недовольство не только деда его Рорика, но и своей супруги; и он решил осуществить убийство с помощью британского короля, так, чтобы другой за него сотворил дело, а он бы прикинулся невинным. Итак, желая скрыть собственную жестокость, он предпочёл лучше опорочить друга, чем на себя навлечь бесславие.

При отъезде Гамлет потихоньку попросил мать увесить зал ткаными занавесями и через год справить по нему мнимые поминки. К этому времени он обещал вернуться. С ним отправились в путь два вассала Фенгона, которые везли с собой послание, начертанное на дереве ⟨…⟩, в коем королю Британии поручалось убить направляемого к нему юношу. Но пока они спали, Гамлет, обыскав их карманы, нашёл письмо; прочитав приказ, он тщательно соскоблил написанное и, вписав новые слова, изменил содержание поручения так, что своё собственное осуждение обратил на своих спутников. Не довольствуясь избавлением от смертного приговора и перенесением опасности на других, он приписал под фальшивой подписью Фенгона просьбу о том, чтобы король Британии выдал свою дочь за умнейшего юношу, коего он к нему посылает.

И вот по прибытии в Британию послы пришли к королю и передали ему в письме, которое считали средством гибели другого, собственный смертный приговор. Король, скрыв это, оказал им гостеприимный и дружелюбный приём. Гамлет, однако, с пренебрежением отверг всё великолепие королевского стола, как будто это была самая обыкновенная еда; он отвернулся с удивительной воздержанностью от всего изобилия пира и от питья удержался так же, как от кушаний. Всем было на диво, что молодой чужеземец пренебрегает изысканнейшими лакомствами королевского стола и пышной роскошью пира, словно это какая-то деревенская закуска. А когда пир закончился и король отпустил гостей на отдых, то подосланному к ним в спальню человеку поручил узнать об их ночной беседе. И вот на вопрос спутников, почему он отказался от вчерашнего угощения, будто от яда, Гамлет ответил, что хлеб был обрызган заразной кровью, что питьё отдавало железом, что мясные блюда были пропитаны зловонием человеческих трупов и испорчены чем-то вроде могильного смрада. Он добавил ещё, что у короля глаза раба и что королева трижды выказала манеры, присущие лишь служанке; так поносил он оскорбительной бранью не только обед, но и тех, кто давал его. Тотчас спутники, попрекая его прежним слабоумием, принялись изводить его разными насмешками ⟨…⟩.

Узнав всё это от слуги, король уверенно заявил, что сказавший такое должен быть или сверхчеловечески умён, или вовсе безумен; в этих немногих словах он выразил всю глубину проницательности Гамлета. Потом он осведомился у вызванного управляющего, откуда был получен хлеб. Когда тот заверил, что выпечен он в королевской пекарне, поинтересовался также, где росло зерно, из которого он выпечен, и нет ли там каких-либо признаков человеческого побоища. Тот отвечал, что неподалёку есть поле, усеянное старыми костями убитых, которое и до сих пор обнаруживает следы давней битвы; и что он сам его засеял весенним зерном, поскольку оно было плодороднее других, в надежде на богатый урожай. Вот почему, быть может, хлеб и вобрал в себя какой-то дурной запах крови. Когда король услышал это, то, удостоверившись, что Гамлет сказал правду, постарался также выяснить, откуда были доставлены свиньи. Управляющий сообщил, что его свиньи, по нерадивости пастухов, отбившиеся от стада, паслись на истлевших трупах грабителей, и потому, пожалуй, мясо их приобрело несколько гнилостный привкус. Когда король понял, что и в этом случае суждение Гамлета справедливо, то спросил, какой жидкостью разбавлялся напиток? И, узнав, что приготовлен он был из воды и муки, приказал копать указанное ему место источника в глубину и обнаружил там несколько разъеденных ржавчиной мечей, от которых вода, очевидно, и получила скверный привкус ⟨…⟩. Король ⟨…⟩ украдкой встретился с матерью и спросил у неё, кто был его отцом. Сперва она ответила, что никому, кроме короля, не принадлежала, но, когда он пригрозил, что дознается у неё истины пыткой, то услышал, что рождён он от раба ⟨…⟩. Подавленный стыдом своего положения, но и восхищённый прозорливостью юноши, он спросил у него, почему он запятнал королеву упрёком в рабских повадках. Однако же, пока он ещё досадовал о том, что обходительность его супруги была осуждена в ночном разговоре чужеземца, он узнал, что мать её была служанкой. ⟨…⟩

Король, чтя мудрость Гамлета, как некий божественный дар, отдал ему в жены свою дочь. И всякое его слово принимал, будто какое-то указание свыше.

Как бы там ни было, стремясь исполнить поручение друга, он приказал на следующий день повесить спутников (Гамлета). А он принял эту любезность, словно несправедливость, с таким притворным недовольством, что получил от короля в счёт возмещения золото, которое впоследствии, расплавив тайно на огне, велел залить в две выдолбленные трости.

По истечении года Гамлет испросил у короля позволение на путешествие и отправился на родину, ничего не увозя с собой из всего великолепия королевских сокровищ, кроме тростей, наполненных золотом. По прибытии в Ютландию он сменил свою теперешнюю манеру держаться на прежнюю, что была необходима для достойного дела ⟨…⟩.

И когда он весь в грязи вошёл в триклиний, где справляли его собственные поминки, то поразил всех необычайно, потому что ложный слух о его смерти уже разнёсся повсюду. В конце концов оцепенение сменилось смехом, и гости в шутку пеняли один другому, что тот, по ком они справляли поминки, стоит живой пред ними. Когда его спросили о спутниках, он, посмотрев на трости, что нёс с собой, ответил: «Здесь они оба». Сказал ли это он всерьёз или же в шутку — неведомо. Ибо слова его ⟨…⟩ указывали на плату, полученную им в качестве вознагражденья за убитых. Вслед за тем Гамлет присоединился к виночерпиям, желая ещё больше потешить гостей, и самым усердным образом принялся исполнять обязанность розлива напитков. А чтобы его просторная одежда не стесняла движений, он повязал на боку свой меч, и, умышленно обнажая его время от времени, ранил остриём кончики пальцев. Поэтому стоящие рядом позаботились сколотить меч и ножны железным гвоздём. Для обеспечения ещё более надёжного исхода своего коварного плана он подходил к вельможам с бокалами и вынуждал их пить беспрерывно, и до того опоил всех неразбавленным вином, что ноги их ослабели от опьянения и они предались отдыху посреди королевского зала, в том самом месте, где пировали ⟨…⟩.

И вот когда он увидел, что они в подходящем для его замысла состоянии, то, полагая, что представился случай исполнить задуманное, извлёк из-за пазухи давно припасённые крючья из дерева и вошёл в зал, где на полу там и сям вперемешку лежали тела знатных и изрыгали во сне хмель. Сбив крепления, он стянул занавеси, изготовленные его матерью, что покрывали также и внутренние стены зала, набросил их на храпящих и с помощью крючьев связал столь искусно запутанными узлами, что никто из лежащих внизу не сумел бы подняться, хотя бы и старался изо всех сил. После этого он поджёг крышу; разраставшееся пламя, распространяя пожар вширь, охватило весь дом, уничтожило зал и сожгло всех, объятых ли глубоким сном или напрасно силившихся подняться.

Потом он пошёл в спальню Фенгона, куда того ещё раньше проводили придворные, выхватил меч, висевший у изголовья, и повесил вместо него свой собственный. После этого, разбудив дядю, он сказал ему, что благородные гости его сгорели в огне, что здесь перед ним Амлет, во всеоружии давешних своих крючьев, и жаждет взыскать кару, причитающуюся за убийство отца. При этих словах Фенгон вскочил с кровати, но был убит, пока, лишённый своего меча, тщетно пытался обнажить чужой. Храбрый муж, достойный вечной славы, благоразумно вооружившись притворным безрассудством, Гамлет скрыл под личиной слабоумия поразительное для человека разуменье! И не только получил в хитрости защиту собственной безопасности, но с её помощью нашёл способ отмстить за отца! Искусно защитив себя, отважно отомстив за родителя, «он заставляет нас недоумевать, храбростью он славнее или мудростью».

Велика разница между рассказом Саксона с его грубоватыми декорациями и ренессансной утончённостью Шекспира. И это нигде не очевидно более, чем в сцене королевской залы, с её грудами соломы на полу, кипящими котлами, открытыми сточными трубами и грубым способом избавления от «Полония» — всё годится невоспитанному средневековью. Полную грусти, мрачную историю одинокого принца-сироты Саксон превратил в нарреншпиль[1], однако устоявшаяся традиция пронизывает безыскусное повествование. Гамлет — мстящая сила, чей превосходный рассудок поражает злодеев, но его интеллект также приносит свет и силу беспомощным и низкородным, кто был вынужден признать свою нищету. Нет ничего приятного в открытии, принесённом в дом английского короля, однако он смиряется перед жестокой проницательностью и «чтит» мудрость Гамлета, словно она «божественный дар». Более понятно, чем у Шекспира, что Гамлет — амбивалентная сила, распределяющая добро и зло. Ясно также, что определённые эпизоды, как, например, обмен мечами с Фенгоном, — грубые и бессмысленные приёмы, противоречащие героической теме. Драматически верно они расставляются только Шекспиром, но выглядят указанием на жёсткий паттерн, основанный на хитрости Разума[2], как сказал бы Гегель. Зло никогда не атакует в лоб, даже когда обычай потребовал бы этого. Оно создано, чтобы наносить поражение самому себе. Гамлет должен пониматься не как героический неудачник, но как распределитель правосудия. Шекспир как раз верно расставил акценты. Он избежал восстановления брутального, героического элемента, требуемого сагой, и создал драму вместо того, чтобы всё взять только от ума. В свете высшей ясности кто мог бы избежать поражения?

Нет смысла снова и снова сравнивать некоторые версии гамлетовской схемы на севере и западе Европы и в древнем Риме. Это уже было сделано достаточно эффектно3. Таким образом, можно положиться на «идентичность» мрачного исландского Амлоди (в так называемой «сказке» его имя Брйям), который впервые был упомянут в Х веке и появился вновь в Исландии как датский реимпорт в «Саге об Амбале», написанной в XVI или XVII веке. Параллели к характеру и карьере Гамлета найдутся в сагах о Хрольфе Краки, Хавелоке Датчанине, так же, как и в некоторых кельтских мифах4. В версии, сообщаемой Саксоном, Гамлет успешно справляется с царствованием. Продолжение его приключений описывается в книге IV «Хроник», но это повествование показывает руку другого автора. Это глупая работа, скроенная из нескольких плохо состыкованных банальностей со склада хитростей и небылиц. Когда Гамлет, помимо дочери английского короля, женится на королеве Шотландии и приводит обеих жён домой, чтобы жить в мире, мы можем заподозрить некомпетентную попытку установить династические притязания Датского Дома на королевство Британии. Гамлет, в конечном счёте, гибнет в битве, но там описывается не так много подвигов, чтобы оправдать дифирамбическое заключение Саксона, что, если бы он жил дольше, то стал бы новым Геркулесом. Истинный персонаж был скрыт до полной нераспознаваемости, хотя ещё старался сохранить таинственную ауру. Достаточно забавно, что неверно истолкованная (в смысле успеха) история Гамлета продолжается сегодня. В русской киноверсии шекспировской пьесы Гамлет показан как целеустремлённый, хитрый и безжалостный герой, которого согнуло только завершение государственного переворота. Однако, в саксоновской первой части ясно описано в общих чертах трагическое значение, когда возвращение Гамлета приурочивается к его собственным похоронам. Логика требует, чтобы он погиб вместе с тираном.

Имя Amleth, Amlodhi, среднеанглийское Amlaghe, ирландское Amlaidhe означает всегда «простака», «тупицу», подобного тупому животному. Оно также продолжает использоваться как прилагательное. Голланц указывает, что в «Войнах Александра», аллитеративной поэме с севера Англии, большей частью переведённой с «Истории сражений»[3], Александр дважды так презрительно обзывается его врагами:

Thou Alexander, thou ape, thou amlaghe out of Greece,
Thou little thefe, thou losangere, thou lurkare in cities…

Ты, Александр, ты обезьяна, ты тупое животное из Греции,
Ты мелкий вор, ты лжец, ты шпионишь в городах...

Дарию, спрашивающему о внешности Александра, придворные показывают карикатурное графическое описание:

And thai in parchment him payntid, his person him shewid,
Ane amlaghe, ane asaleny, ane ape of all othire,
A wirling, a wayryngle, a waril-eghid shrewe,
The caitifeste creatour, that cried was evire .

И они на пергаменте его нарисовали, его облик ему показали,
Тупица, маленький осёл, кривляка из кривляк,
Карлик, маленький злодей, мегера с бельмом на глазу,
Трусливейшее создание, что создано было лишённым мужественности.

Этот образ «трусливейшего создания» настойчиво сопровождает определённые великие фигуры мифа. С фигурой Гамлета также связано сравнение с «собакой». Это верно для саксоновского Амлета, Амбала, для «Саги о Хрольфе Краки», где два принца, подвергавшиеся опасности, Хельги и Хроар (а в VII книге Саксона — Харальд и Хальфдан), названы «собаками» и зовутся собачьими кличками Хопп и Хо.

Далее идёт то, что выглядит как прототип их всех, известная римская история о Луции Юнии Бруте, убийце царя Тарквиния, как впервые было рассказано Титом Ливием. (Кличка «Брут» снова отсылает к сходству с тупым скотом). Голланц говорит об этом:

Простейший абрис сюжета не может не показать потрясающее сходство между историей о Гамлете и Луции Юнии Бруте. Помимо общего сходства (дядя-узурпатор, преследуемый племянник, который спасается, изображая безумие, путешествие, предсказание оракула, обман товарищей, созревший план мести), есть некоторые точки в предшествующей истории, которые должны были быть заимствованы прямо из последней. Это особенно справедливо в отношении гамлетовского приёма, каким он скрыл золото внутри палок. Оно не должно быть просто совпадением, более того, данные, кажется, говорят за то, что Саксон сам заимствовал этот случай из сообщения о Бруте у Валерия Максима, кроме того, одна фраза в «Меморабилии» была перенесена с Брута на Гамлета (Саксон говорит о Гамлете obtusi cordis esse[4], Валерий — obtusi se cordis esse simulavit[5]). Саксон должен был читать историю Брута в изложении Ливия и более поздних историков, чьи версии, в конечном итоге, базировались на ⟨сообщениях⟩ Дионисия Галикарнасского5.

Чтобы сравнить братьев-близнецов Гамлета и Брута, приведём начальный фрагмент истории Брута, рассказанной Ливием (I.56). Последующие события связаны с изнасилованием Лукреции и слишком хорошо известны, чтобы нуждаться в повторении.

Пока Тарквиний был занят, «явилось страшное знаменье: из деревянной колонны выползла змея. В испуге забегали люди по царскому дому, а самого царя зловещая примета не то чтобы поразила ужасом, но скорее вселила в него беспокойство. Для истолкованья общественных знамений призывались только этрусские прорицатели, но это предвестье как будто бы относилось лишь к царскому дому, и встревоженный Тарквиний решился послать в Дельфы к самому прославленному на свете оракулу. Не смея доверить таблички с ответами никому другому, царь отправил в Грецию, через незнакомые в те времена земли и того менее знакомые моря, двоих своих сыновей. То был Тит и Аррунт. В спутники им был дан Луций Юний Брут, сын царской сестры Тарквинии, юноша, скрывавший природный ум под принятою личиной. В своё время, услыхав, что виднейшие граждане, и среди них его брат, убиты дядею, он решил: пусть его нрав ничем царя не страшит, имущество — не соблазняет; презираемый — в безопасности, когда в праве нету защиты.

С твёрдо обдуманным намереньем он стал изображать глупца, предоставляя распоряжаться собой и своим имуществом царскому произволу, и даже принял прозвище Брута — «Тупицы», чтобы под прикрытием этого прозвища сильный духом освободитель римского народа мог выжидать своего времени. Вот кого Тарквинии взяли тогда с собой в Дельфы, скорее посмешищем, чем товарищем, а он, как рассказывают, понёс в дар Аполлону золотой жезл, скрытый внутри полого рогового[6], — иносказательный образ собственного ума.

Когда юноши добрались до цели и исполнили отцовское поручение, им страстно захотелось выспросить у оракула, к кому же из них перейдёт Римское царство. И тут, говорит преданье, из глубины расселины прозвучало: «Верховную власть в Риме, о юноши, будет иметь тот из вас, кто первым поцелует мать». ⟨…⟩ Брут же, который рассудил, что пифийский глас имеет иное значение, припал, будто бы оступившись, губами к земле — ведь она общая мать всем смертным.

Для большинства конвенционально настроенных филологов Брут был ответом на молитву, и даже золотом, заключённым в палку. У них имелся надёжный классический источник, из которого убедительно выводится разработка удалённых «провинций». Они ощущали свою задачу выполненной до конца. С некоторой подгонкой сезонных культов и ритуалов плодородия, коробка с информацией по Гамлету была обёрнута, запечатана и отправлена в растущую кучу улаженных проблем.

Однако даже римская версия не была лишена беспокоящих странностей. Ливий сообщает только ответ на частный вопрос двух принцев. Но если Тарквиний отправил их в Дельфы, то за тем, чтобы получить ответ на свои собственные страхи. И этот ответ нашёлся в компендиуме Зонара начального раздела потерянной «Римской истории» Диона Кассия. Дельфийский Аполлон сказал, что царь потеряет своё царство, «когда собака заговорит человеческим языком»6. Нет данных, что Саксон читал Зонара.

Также там имеется странный вариант пророческого кошмара Тарквиния, переданного Ливием. В авторитетности недостатка нет, потому что он упоминается Цицероном в De divinationе (1.22) и взят из утраченной трагедии древнего римского поэта Акция о Бруте. Тарквиний говорит: «Мне привиделось, что пастухи привели стадо и предложили мне двух прекрасных овнов от одной матери. Я принёс в жертву лучшего из двух, но другой атаковал меня своими рогами. Когда я лежал на земле, тяжело раненный, и смотрел в небо, я увидел великое знамение: пылающий шар солнца появился справа, взял новый курс и истаял». Что ж, быть может этрусские прорицатели были обеспокоены овнами и изменением курса солнца в том же видении, ведь они интересовались астрономией. Этой проблемой мы займёмся позже. Интересный вариант данного сновидения находится в «Саге об Амбале», и вряд ли он пришёл от Цицерона7.

Несмотря на то, что всё это предположительно — имеющегося более чем достаточно, чтобы заподозрить, что история старше римских царей. Поэтому учёные взялись исследовать связи с персидскими легендами о царе Кире, которые оказались бесполезны. Но сам Саксон, даже если и читал Валерия Максима, включает детали, которые явно за пределами классической традиции, и он показывает другой путь.

В нарреншпиле стоит обратить внимание на сообщение о поездке Гамлета вдоль берега: он замечает старое рулевое весло (gubernaculum), оставшееся после кораблекрушения, и спрашивает, что это может быть. «Ба! — отвечают ему. — Да это же большой нож». После чего он замечает: «Хорошая штука, чтобы резать такой большой окорок», под которым он в действительности подразумевал море. Затем, продолжает Саксон, «когда они прошли песчаные холмы и предложили ему взглянуть на муку, подразумевая песок, он ответил, что она была мелко смолота седыми бурями океана. Его компаньоны похвалили ответ, он сказал, что говорил разумно».

Ясно, что Саксон в этом пункте не знает, что делать с замечаниями, поэтому он всегда отмечает, что ответы Амлета были содержательны. «Поскольку он не желал, чтобы его считали склонным ко лжи в любом вопросе, и не хотел считаться знакомцем неправды, хоть никогда бы и не выдал, сколь далеко зашла его проницательность». Это — систематически повторяющаяся тема гамлетовского приключения, тема, разработанная и изобретённая, чтобы демонстрировать его как скрытого Шерлока Холмса, два же процитированных отрывка остаются единственными, выглядящими бессмысленно и глупо. Они не соответствуют.

По факту, они пришли из крайне далёкой истории. Снорри Стурлусон, учёнейший поэт Исландии (1178–1241), в своём «Языке поэзии» объясняет многие кеннинги известных бардов прошлого. Он цитирует стих Снэбьорна, исландского скальда, который жил задолго до него. Этот кеннинг был отчаянием переводчиков, как случай очень древнего, частично утраченного поэтического языка. Не менее трёх выражений в девяти строках, которые могут считаться hapax legomena, т. е. выражениями, встречающимися единожды. Самый авторитетный перевод — тот, который у Голланца и приводится здесь:

Говорят, — пел Снэбьорн, — что далеко отсюда, вон за тем мысом, Девять Дев с Мельницы островов с силой крутят много-жестокую скальную ручную мельницу — те, что века назад мололи муку для Амлета. Благой вождь бороздит корабельное логово выступающим носом своего корабля. Здесь море зовётся мельницей Амлоди8.

Этого достаточно. Как бы тёмно и неоднозначно это ни было, ясно одно: прощай, Юний Брут и безопасные детские площадки классических источников.

Мы имеем дело с седым, бурным океаном Севера, его громадными бурунами, вечно перемалывающими гранитные шхеры, и с Амлоди, его королём. Ручная мельница пока не исчезла из нашего языка. Ещё это мельница прибоя. Даже British Island Pilot в прозе, основанной на фактах, сообщает кое-что о силе Девяти Дев, чьи подлинные имена отражены в ⟨названиях⟩ Мерри Мэн Мэя в заливе Пентланд:

Когда обычный ветер дует много дней, вся сила Атлантики бьётся против оркнейских берегов; многотонные скалы поднимаются со своего ложа, и рёв больших волн может быть услышан за двадцать миль; буруны поднимаются на высоту 60 футов...

Когда буря нарастает, «всякое разделение между воздухом и водой исчезает, всё кажется окутанным тяжёлым дымом». Пифей, первый исследователь Севера, назвал это «морским лёгким», и заключил, что это, должно быть, конец земли, где небо и земля воссоединяются в изначальном хаосе.

Это обращает наше внимание на гораздо более древнюю и, конечно же, независимую традицию, чьи источники — в древнем скандинавском мифе, или, по крайней мере, через него уводят к ещё более древним истокам.


  1. Зарубежная литература средних веков / сост. Б. И. Пуришев. — М., 1974. — С. 60–68., авторы книги пользуются переводом Элтона — Saxo Grammaticus. The First Nine Books of the Danish History of Saxo Grammaticus. Translated by Oliver Elton with some considerations by Frederick York Powell. — London, 1894. — Folk-Lore Society Public. 33 

  2. Саксон, однако, написал gubernaculum, т. е. «рулевое весло» (3.6.10; Gesta Danorum, C. Knabe и P. Herrmann ed. 1931. — P. 79). 

  3. Помимо введения и приложения Ф. И. Пауэлла к элтоновскому переводу труда The First Nine Books of the Danish History of Saxo Grammaticus (1894), процитированных в начале главы, см. след.: P. Herrmann, Die Heldensagen des Saxo Grammaticus (1921); I. Gollancz, Hamlet in Iceland (1898); R. Zenker, Boeve-Amlethus (1905); E. N. Setälä, Kullervo-Hamlet // FUF (1903, 1907, 1910). 

  4. См. о «Саге о Хрольфе Краки», а именно: о юности Хельги и Хроара и относящейся сюда же истории Харальда и Хальфдана (рассказанной у Саксона в VII книге): Zenker, Boeve-Amlethus. — P. 121–26; Herrmann, Die Heldensagen. — P. 27ff.; Setälä, Kullervo-Hamlet // FUF 3 (1903). — P. 74ff. 

  5. Gollancz. — P. xxi-xxiv. 

  6. Zenker. — P. 149f. 

  7. Gollancz. — P. 105. 

  8. Gollancz. — P. xi. 


  1. Narrenspiel, «Игра Дураков»

  2. die List der Vernunft

  3. Historie de Preliis, роман псевдо-Каллисфена

  4. тупоумный, слабый рассудком

  5. уподобляет себя слабому рассудком

  6. Тит Ливий. История Рима от основания города. — М.: 1989. — Т. I. Пер. В. М. Смирина. В англ. пер., цитируемом авторами МГ, полый жезл сделан из кизила.