Мельница Гамлета

эссе, исследующее истоки
человеческого знания
и его передачу
через миф

Глава 3. Иранская параллель

...И с сегодняшнего дня все будет иначе,
С сегодняшнего дня устанавливаются новые праздники и обычаи,
Потому что сегодня родился шах Кей-Хосров.
Фирдоуси, «Шахнаме»

Гамлетовская тема теперь перемещается в Персию. «Шахнаме» — национальный эпос Ирана1, а Фирдоуси — по сей день ⟨чтимый⟩ национальный поэт. В те времена, когда писал Фирдоуси, его покровитель, султан Махмуд Газневи, перенёс центр своей власти в Индию, и Иранская империя осталась только в памяти. С удивительной учёностью Фирдоуси, как и Гомер до него, берётся упорядочить и записать зендскую традицию, которая охватывала глубины от исторических времён до чисто мифических. Первый раздел о Пишдадийской и Кейянидской династиях должен был рассматриваться как мифический во всех отношениях, хотя он достигает исторических времён и включает четыре из девяти томов «Книги Царей» в английском переводе. Хосров (Chosroes у греков) — это также имя линии исторических правителей, один из которых, Хосров Ануширван, предоставил убежище последним философам Греции, членам платоновской Академии, изгнанной Юстинианом в 523 г. н. э. Но Кей-Хосров у Фирдоуси — заметная фигура своего собственного мифического века. Почти пятая часть всей работы посвящена ему. В действительности, он — это Хаосравах «Зенд Авесты», а также Сушравах «Ригведы», тождественность которых снова пробуждает многочисленные дискуссии об общем индоевропейском Правремени, времени истоков.

Общие особенности саксоновского Амлета и Кей-Хосрова настолько потрясающи, что Иричек, а после него Ценкер взялись за обстоятельные сравнительные исследования2. Но они заключили, что греческая сага о Беллерофонте может дать общий источник и что это конец их исканий. Классическая античность обладала магнетическим качеством для учёных умов. Она действовала на них как Великая Магнитная Гора на Синдбада. Хрупкий филологический корабль разваливается, как только Греция замаячит на горизонте.

Мрачная история Беллерофонта тоже могла бы дать параллели, но делает ли это её концом пути? Как печально замечает Геродот, его собственная эллинская античность простирается на несколько веков в памяти записанной; то, что за пределом этого, смешивается с индоевропейским наследием легенд.

В безбрежном течении «Шахнаме» есть выступающая деталь — бесконечная война между «Унтамо» и «Калерво», здесь — двумя соперничающими народами Турана и Ирана. Так как превратности ⟨судьбы⟩ Кейянидской династии Ирана разворачиваются через повествование в два раза дольше, чем обе эпические поэмы Мильтона вместе взятые, здесь необходимо сконцентрироваться на одном важном аспекте.

Иранский сюжет демонстрирует некоторое «смещение» в том, что туранец Афрасиаб убивает вместо брата своего племянника Сиявуша, который также является его зятем, так что «мститель» за это преступление оказывается в дальнейшем общим внуком жестокого туранского шаха Афрасиаба и его брата, благородного иранского шаха Кей-Кавуса (того же самого, что играет немалую роль в «Ригведе» как Кайя Ушанас и в «Авесте» как Кави Ушан). Сиявуш, как командующий отцовской армией, предлагает мир туранскому Афрасиабу, который принимает предложение, потому что увидел страшный сон3. Этот сон имеет сходство с видением Тарквиния и Амбала. Кей-Кавус не доверяет Афрасиабу и отказывается от мира. Сиявуш, не желая нарушать свой собственный договор с Тураном, отправляется жить к Афрасиабу.

Афрасиаб гордится молодым человеком во всех отношениях и даёт ему большую провинцию, которой он отлично правит, то есть, на манер «Золотого века» его отца Кей-Кавуса. Сиявуш женится сначала на дочери туранца Пирана, затем шах Афрасиаб даёт ему в жены свою собственную дочь Фарангис. Но есть там и змей в саду. Ревнивый брат Афрасиаба, Гарсиваз, древний Полоний, плетёт интриги против Сиявуша так искусно, что Афрасиаб, в конце концов, отправляет армию против безупречного молодого правителя. Сиявуш захвачен и убит. Вдовствующая Фарангис бежит, сопровождаемая Пираном (первым тестем Сиявуша) в дом Пирана, где рождает мальчика великой красоты — Кей-Хосрова, общего внука Афрасиаба и Кей-Кавуса:

За тучами месяц — и полночь темна,
И звери, и птицы в объятиях сна.
И видит Пиран удивительный сон:
Как солнце, сияющий светоч зажжён.
На троне сидящий с мечом Сиавуш
Взывает: «Что дремлешь, о доблестный муж!
Ты сладкие грезы от глаз отгони
И мыслью проникни в грядущие дни.
День праздничный встанет и молод, и нов[1].
Сей ночью рождается шах Кей-Хосров!»
Пиран, задрожав, пробудился от сна
И с ним солнцеликая встала жена.
«Ступай, — говорит ей Пиран, — торопись,
Войди осторожно в покой Ференгис.
Сейчас Сиавуша я видел во сне,
Подобного солнцу иль ясной луне.
— Проснись! — призывал меня голос его. —
Настало Хосрова-царя торжество».
Вбежала и видит: царицей-луной[2]
Царевич рождён красоты неземной.
Вернулась, ликуя, с известьем благим,
Дворец огласив восклицаньем своим.
Сказала: «Младенца пленителен вид,
Как месяц, он взоры красою дивит4.

Это пророческое видение великого нового века начинает долгие испытания предопределённого героя. Мальчик растёт среди пастухов; он становится великим охотником с грубым луком и стрелами, которые он сделал без наконечников или оперения, как Гамлет, строгающий свои колья. Дед Афрасиаб, боясь ребёнка, приказывает доставить принца, чтобы убедиться в том, что жертва безобидна. Хотя Афрасиаб и поклялся торжественно, что не причинит никакого вреда Кей-Хосрову, Пиран побуждает мальчика играть деревенского дурачка для его же собственной безопасности. Когда тиран спрашивает его с притворной благожелательностью, Кей-Хосров отвечает в той же самой манере, что и Амлет — загадками, которые звучат бессмысленно и указывают на то, что молодой Хосров подобен собаке. Узурпатору становится легче: «Парень-то дурак!»

Теперь история мести, чрезмерно сокращённая в сообщении Саксона и других версиях, рассказывается Фирдоуси с соответственным величественным окружением и грандиозным масштабом. Гнев Ирана и мира, начавшийся со смерти Сиявуша, апокалиптически оркестрован во вселенское буйство:

Весь мир был месть, и ты сказал:
«Это кипящее море!» На земле не нашлось места:
Для идущего, воздух был заполнен копьями;
Звёзды начали драться, время и земля
Омыли руки во зле...[3]5

Однако же двум архизлодеям удалось бежать, скрыться с неистощимой изобретательностью. Афрасиаб даже играет Протея в водах глубокого солёного озера, непрерывно принимая новые облики, чтобы избежать захвата. В конце концов, двумя томами и множеством событий позже, Афрасиаб и злой советник оказываются пойманы с помощью лассо или сети, и оба погибают.

Только возвращаясь к авестийской традиции, можно понять множество превратностей, на которые «Яшты» или гимны «Авесты» ссылаются постоянно6. Шахи Кей-Хосров и Афрасиаб были соперниками в поисках загадочной Хварны, представляющей собой «Славу» или «Дар Судьбы». Чтобы получить её, шахи принесли в жертву сотню лошадей, тысячу быков, десять тысяч ягнят богине Анахите, которая есть разновидность Иштар-Артемиды. Теперь эта Слава, «что принадлежит арийцам, рождённым и нерождённым, и святому Заратуштре», оказалась в Озере Воурукаша. Афрасиаб, шах не-арийских туранцев, не имел права на неё. Но покинув своё тайное место в подземном дворце из железа «тысячу раз в высоту человеческого роста» и освещённом искусственными солнцем, луной и звёздами, он трижды пытался достать Хварну, ныряя в Озеро Воурукаша. Тем не менее, «Слава бежала, Слава улетела прочь, Слава поменяла своё сидение». Обсуждение попыток Афрасиаба и его «ужасных высказываний» будет дальше, в главе «О времени и реках». Вместо этого Слава досталась Кей-Хосрову и далась ему без большого труда. Самое время сказать, что Хварна символизирует Законность или Небесное Удостоверение Прав и Полномочий, которое передаётся правителям, но так же просто отбирается. Йима (Джамшид), древнейший «мировой правитель», терял её трижды.

История погружения Афрасиаба должна иметь много ответвлений в евразийском фольклоре. Туранский шах сменяется Дьяволом, и Бог побуждает его погружаться на дно моря, чтобы в это же время один из архангелов или святой Илья мог похитить ценный объект, который является законной собственностью Дьявола. Иногда этот объект — Солнце, иногда — «божественная сила», или «гром и молния», или даже договор между Богом и Дьяволом, который стал нерентабельным для Бога. Остаётся обязательная развязка. В течение этих богатых событиями лет Кей-Кавус держит совместное правление со своим внуком, хранимый Славой. Говоря вкратце, после победы над выскочкой Кей-Кавус умирает, и Кей-Хосров восходит на Трон Слоновой Кости. За шесть лет, словами поэмы, «весь мир покорился его власти». Удивительно, что ни об одном событии после смерти Кей-Кавуса нет ни слова. Говорится только, что Кей-Хосров впал в глубокую меланхолию и душевные испытания7. Он боялся, что может «вырастить высокомерие в душе, испорченность в мысли» как его предки Йима (Джамшид) и, среди прочих, сам Кей-Кавус, который пытался добраться до неба на орлах, как вавилонский Этана. Поэтому он принял величайшее решение:

А теперь я считаю наилучшим удалиться
К Богу во всей моей славе...
Потому что корона и трон Кейяна исчезнут.

Великий шах, который однажды сказал (в своё первое совместное возведение на престол):

Весь мир — моё царство, всё принадлежит мне
От Рыб внизу до головы Тельца8.

затем готовит своё отбытие, оставляет своих паладинов, не принимая во внимание их мольбы и мольбы всей своей армии:

Плач поднялся в армии Ирана:
Солнце сошло со своего пути в небе!

Сон Тарквиния находит здесь древний отголосок. Шах назначает своим преемником Лураспа и отправляется в странствие к вершине горы, сопровождаемый пятью своими паладинами. Вечером, перед тем как вспомнить напоследок былые славные года, прожитые вместе, он предупреждает:

Лишь солнечный стяг, пламенея, взлетит
И в жидкое золото синь обратит,
Со мною расстаться должны вы тотчас,
Соруша знакомый мне слышится глас.
Я вырвать скорей своё сердце решусь,
Чем путь свой пройти до конца устрашусь9.

Перед рассветом он обращается к друзьям ещё раз:

«Простимся, час вечной разлуки грядёт.
Лишь копья зари заблестят в вышине,
Уйду и предстану вам только во сне.
В песках пусть и вас не застанет восход,
Хотя бы кропила вас амбра с высот.
С гор буря примчится, которой в пути
Под силу и мощные кедры смести.
Надвинутся тучи, посыплется снег,
Домой не найти вам дороги вовек».

Печален иранских героев привал,
Во мраке их тягостный сон оковал10.
Когда ж пробудились при свете зари,
Царя не увидели богатыри...

Пятеро паладинов потерялись, и были погребены снежной бурей.


  1. Авторы цитируют ниже англ. перевод Артура и Эдварда Уорнеров (1905–09). Рус. текст Шахнаме. — Сер.: Литературные памятники — АН СССР — 1957. 

  2. O. L. Jiriczek, Hamlet in Iran, ZVV 10 (1900). — P. 353–64; R. Zenker, Boeve-Amlethus (1905). — P. 207–82. 

  3. Firdausi, Warner trans. — V. 2, P. 232f.
    Шахнаме — Т. 2, С. 143–144. 

  4. Firdausi, Warner trans. — V. 2, P. 325f.
    Шахнаме — T.2, С. 255 

  5. Firdausi, Warner trans. — V. 2, P. 342. 

  6. Yasht 5.41–49; 19.56–64,74
    В рус. пер. «Авесты» нумерация совпадает. «Яшт 5» 41–49, «Яшт 19» 56–64, 74. 

  7. Firdausi, Warner trans. — V. 4, P. 272f.
    В рус. пер. — T.3, С. 499 и след. (имя Йима передано как Джем) 

  8. Firdausi, Warner trans. — V. 2, P. 407.
    Рус. пер. — T. 2, C. 350, текст гласит:
    «Меж Рыбой, держащею мир, и Тельцом
    Мне все вручено всемогущим творцом»

  9. Суруш = авестийский Сраоша, «ангел» Ахура-Мазды. 

  10. Эта тема сна в час Гефсиманского ⟨сада⟩ встречается не раз, например, у Гильгамеша. Миф о Кецалькоатле даже более обстоятелен. Изгнанный правитель сопровождается карликами и горбунами, тоже потерявшимися в снегах местности, которая ныне зовется Перевалом Кортеса, пока их господин продолжает путь к морю и уходит. Но здесь, помимо этого, он обещает вернуться назад и судить живых и мёртвых. 


  1. К сожалению, русский стихотворный перевод утратил важный для авторов МГ буквальный смысл, поэтому в этом месте приводится перевод с английского: «С сегодняшнего дня устанавливаются новые праздники и обычаи, /Потому что сегодня ночью родился шах Кей-Хосров!»

  2. В ориг.: «Бегом отправилась Гольшехр (жена Пирана) к луне-красавице, увидела отделившегося от луны шаха». См. прим. к С. 255, Шахнаме, Т. 2

  3. Аналог фрагмента найти не удалось, поэтому здесь приводится в пер. с англ.