Мельница Гамлета

эссе, исследующее истоки
человеческого знания
и его передачу
через миф

Глава 4. История, миф и реальность

Давайте попробуем основательно разобраться в свойствах указанного предмета и в способах его усвоения. Я по мере моих сил буду указывать, а тот, кто может, пусть выслушает, каким образом усваивается благочестие. Пожалуй, придётся услышать нечто не совсем обычное. Ведь мы сказали бы, что наука, о которой идёт речь, — чего никогда не предположил бы человек, не сведущий в этом деле, — называется астрономией. Вам неведомо, что величайшим мудрецом по необходимости должен быть именно истинный астроном, — не тот, кто занимается астрономией по Гесиоду и ему подобным, ограничивающимся наблюдением над заходом и восходом светил, но тот, истинный астроном, который из восьми кругооборотов наблюдает преимущественно семь, при которых каждое светило совершает свой круговой путь так, что это нелегко было бы усмотреть любому человеку, непричастному свойствам чудесной природы.
Платон, «Послезаконие», 989 E-990 B

Странный конец иранской сказки, которая включает вознесение на небо подобно Илье, оставляет читателя в недоумении. Если это национальный эпос (почти половина его содержания), где же эпический и трагический элементы? На самом же деле у Фирдоуси есть в полной мере всё то, что мы находим у Гомера, просто мы многое оставили в стороне: великие битвы — как те, что происходили на ветреных равнинах Трои, вызовы и дуэли, невероятные подвиги героев, таких как Рустам и Заль, похищения и интриги, бесконечные вставные истории, которых вполне хватит на то, чтобы бард смог развлекать своего покровителя неделями, имея гарантированный олений окорок. Но вмешательство богов в сказании Фирдоуси не так очеловечено, как в «Илиаде», хотя боги неоднократно появляются в сложной символике причудливых волшебных сказок. Конфликт воли и судьбы не является уделом только человека. То, что было прослежено выше — это запутанная история династической преемственности в тени Славы, Славы без экстраординарных событий, которые были определяющими в ситуации Гамлета, как и без необъяснимой меланхолии. Суть бестелесного зрелища двусмысленных абстракций, неуловимого балета диких символических действий связана с ритуальной магией и религиозными доктринами, с мотивациями, которые не поддерживают никаких параллелей ни с чем повседневным. Вся вещь целиком является загадкой, которая толкуется через гимны — очень многочисленные, как в «Ригведе».

Но здесь, напоследок, apertis verbis[1] даётся ключ к фигурам речи: коронационные слова Кей-Хосрова:

Весь мир — моё царство, всё принадлежит мне
От Рыб внизу до головы Тельца.

Если бы герой западного полушария заявил: «Весь континент мой, от Хаттераса до Истпорта»[2], то его сочли бы склонным к одномерной фантазии. Разве, по его мнению, эта часть линии побережья представляет собой весь континент? Однако в эпосе слова абсолютно осмысленны, поскольку Кей-Хосров говорит не о земле. Он указывает на область зодиакального круга, расположенную между созвездием Рыб и Альдебараном, шириной тридцать градусов, представляющую собой созвездие Овна. Это означает, что он правит не просто небом, но, по сути, Временем. Размерность неба — Время. Кей-Хосров становится функцией времени, предопределённой событиями Зодиака.

С сегодняшнего дня устанавливаются новые праздники и обычаи...

Почему Овен, и что это всё значит — не относится к данному вопросу. Оказывается, выражение «правитель Овна» было закреплённым титулом верховной власти в Иране1, и оно может значить столь же много или мало, как «Император Священной Римской Империи» на Западе. Считается, что Рим — это место на земле, чей престиж связан с определённым историческим периодом, тогда как Овен — область неба, или, поскольку небеса движутся, — скорее определённое время, заданное небесным движением в связке с созвездиями. Рим — это исторический факт, даже «Вечный Рим», который был только однажды и после того остался лишь в нашей памяти. Овен — это маркированное время, и оно связано с определёнными циклами.

Даже если Кей-Хосров задумывался как земной правитель в эпосе, предшествующем истории, уже ясно, что никакое современное историческое или натуралистическое воображение не может дать ключ к таким умам, как те иранские барды, чьи рапсодии изучал Фирдоуси, создавая свою поэму. Ни исторического базиса, ни символики плодородия или времён года здесь не найти и не отследить, и даже психоаналитики перестали пытаться что-либо объяснить. Этот тип мышления может быть определён одним способом: космологическим по сути. Он не делает труд напрасным, но очерчивает объективные временные структуры мифического мышления, вроде тех, что, фактически, нам очень знакомы и даже сейчас трудно распознаваемы. Он способен проявиться даже в виде лирической медитации, по крайней мере, в переводе Омара Хайяма Фицджеральдом:

Ирем действительно потерян вместе с Розой,
И где кубок Джамшида, украшенный семью кольцами, — не знает никто.
Но древние Рубиновые Лозы всё ещё приносят плоды,
И всё ещё цветёт Сад у Воды...
И, погляди, — тысячи цветков вместе с Днём
Проснулись. И тысячи — рассыпались по Земле.
А первый Летний месяц, что приносит Розу,
Джамшида с Кей-Кубадом забирает.
Но пойдём со старым Хайямом и оставим большинство,
Забывшее о Кей-Кубаде и Кей-Хосрове...

Омар Хайям может говорить как утомлённый скептик или мистический Суфий, но то, что он говорит — понималось как реальное. Герои прошлого так же реальны, как друзья, для которых он писал, как вино, розы и воды, как его собственный опыт непостоянства и мимолётности жизни. Если он лепит глиняные горшки ради того, чтобы чувствовать и думать, то это не литературный троп; это знание, что все преходящие вещи ловятся в одинаковых превращениях, что все субстанции суть одна: вещество горшков, люди и их сны сделаны из неё.

Это то, что можно было бы назвать живой реальностью, и оно весьма отличается от повседневной или объективной реальности. Когда поэт думает, что вот этот кирпич мог быть глиной, которая была Кей-Хосровом, он возвращается к Гамлету, размышляющему на кладбище: «До какого убожества можно опуститься, Горацио! Что мешает вообразить судьбу Александрова праха шаг за шагом, вплоть до последнего, когда он идёт на затычку пивной бочки?» Здесь уже четыре персонажа, из них двое нереальны, двое потеряны в дымке времени, однако всё же представлены в нашей игре, тогда как более конкретных персонажей нет, скажет Государственный Мытарь[3], а они бы могли произвести на нас иное впечатление. В этом царстве «подлинной экзистенции» мы находим звёзды и виноградники, розы, воды, вечные формы, найдутся здесь и идеи математиков — это иная форма непосредственного опыта. А вот мир истории целиком находится по другую сторону. Ни Фирдоуси, ни, тем более, Хайям не упоминают более поздние поколения, славу Кира и Артаксеркса — одних только мифических героев, точно так же, как наше Средневековье игнорирует историю и говорит об Артуре и Гавейне. Все они — «жили-были» когда-то, и если Данте своей мощью сумел возродить миф, то потому только, что его современники верили в истинность своего происхождения от Дардана и Трои, и задавались вопросом, а не жив ли по-прежнему царь Одиссей; тогда как Кайзер Барбаросса, спящий в пещере горы Кифхойзер, вне всякого сомнения, такая же выдумка, как ⟨спящая⟩ Белоснежка. Или вы так не считаете? Волшебные сказки часто упускают из виду потому лишь, что их звук хорошо знаком. Но могло быть и так, что фигуры великих императоров, превращаясь в легенду, обретали жизнь, им самим неведомую, следуя закону мифа, установленному задолго до них. Так же, как, по утверждению Мерлина, король Артур не умер по-настоящему, но живёт в глубинах волшебного озера, так Годфри из Витербо (ок. 1190 г.), служивший у Барбароссы, — единственный, кто принёс «правдивую» версию. Это ортодоксальное мнение оказалось удивительно стойким в архаическом языке: Император спит в глубинах Бездны Вод (см. Гл.11 и Прил.33), где пребывают удалившиеся от дел правители мира.

Voire, ou sont de Constantinople
L’empereurs aux poings dorez...[4]

Начинает появляться различие между мифом и выдумкой. Гамлет сам оказывается аспектом настоящего мифа, который универсален. Таков он и сегодня. А Хайям был величайшим математиком своего времени, автором запланированной календарной реформы, которая оказалась даже лучше и точнее реформы, которую приняли позже как грегорианский календарь — это был ум, чей колкий скептицизм мог сосуществовать с бездонным мышлением суфия. Он знал прекрасно, что кубок Джамшида с семью кольцами не потерян, потому что это семь планетных кругов, правителем которых был Джамшид, равно как и волшебное зеркало Джамшида продолжает отражать весь мир — поскольку это само небо. Но естественно было позволить им сохранить переливающуюся всеми цветами тайну, поскольку они принадлежат живой реальности, подобно платоновским «пряслицам»[5] и его «Веретену Необходимости». Или подобно самому Гамлету.

Что же сталось потом с Джамшидом и Кей-Хосровом? Для простаков это был магический образ, выдумка. Для тех, кто понимал — отражение самого Времени, очевидно, одного из его главных аспектов. Они могли быть опознаны под многими именами во многих местах, даже в противоречивых намёках. Это был всегда один и тот же миф, и этого было достаточно. Он выражал законы вселенной на специфическом языке, языке Времени. Это был способ говорить о космосе.

Sub specie transeuntis[6] всё, что относится к живой реальности, имеет историю, выступающую в удивительном, или ужасающем, или утешительном аспектах, в «жуткой симметрии» тигров или теорем, или звёзд на их путях, но душе всегда представляющуюся живой. Эта игра превращений, включающая нас с вами, подчинена Времени и обрамлена вечными формами. Мысль, управляемая Временем, может быть выражена только в форме мифа. Когда язык мифов был универсальным и сам себя объяснял, мышление также было самодостаточным. Оно было живым, как сама реальность, и не искало объяснения себя самого в других терминах. Как говорил Гёте: «Все преходящее — только подобие»[7].

Люди сегодня приучены думать в терминах пространства, локализующих объекты. Когда детство заканчивается, первым вопросом становится: «Где и когда это случилось?». Когда наука и история захватывают целостный ландшафт мысли, события мифа отступают, ⟨становясь⟩ простыми выдумками. Необнаружимые, едва ли серьёзные, с их пространством, которое повсеместно, а время — циклично, они представляются эскапистскими фантазиями.

Всё же некоторые из этих историй обладают такой силой, что выживают благодаря своей яркости и живости. Это и есть настоящие мифы. Их персонажи явно с чем-то отождествлены, даже неуловимые флюиды очерчены. Они говорят о гигантских фигурах и сверхчеловеческих событиях, которые, как кажется, занимают всё живое пространство между небом и землёй. Тем фигурам часто даются имена исторических личностей, возникших на мгновение и исчезнувших. Любая попытка увязать их с историей, равно как и с великими и катастрофическими событиями, есть верный путь к неизменно ошибочной интерпретации. Исторические случаи никогда не «объяснят» мифологические события. Это было известно ещё Плутарху. Вместо этого мифические фигуры проникли в историю под имитирующими ⟨её⟩ формами изложения и тонко приспособили её к своим собственным целям. Это — рабочее правило, давно установленное, подтверждающееся всегда, если вы имеете дело с настоящим мифом, а не с обычными легендами. Без сомнения, мифические фигуры тоже рождаются и умирают, но не совсем так, как смертные. Для них должны быть характерны такие образы, как «Король Былого и Грядущего». Они были когда-то? Да, они были прежде или будут снова уже под другими именами, в других аспектах, точно так же, как небо вечно возвращает их очертания. Конечно, если пытаться точно определить их как персоны или вещи, они растают перед глазами, подобно продуктам больной фантазии. Но если проявить уважение к их истинной природе, они явят эту природу как функции.

Функции чего? Общего порядка вещей, как можно было догадаться. Эти фигуры выражают поведение того громадного комплекса вариаций, который однажды назвали «космосом». Они соединяют в себе разнообразие, вечность и повторение, подобно природе самого космоса. То, что космос может быть бесконечен, кажется, оставалось за порогом осознания человечества до времён Лукреция, Бруно и Галилея. И сам Галилей, всерьёз сомневавшийся в этом вопросе, согласился со своими предшественниками в том, что, конечно же, вселенная вечна, и отсюда следует, что все изменения проходят по закону периодичности и возврата. «Что есть вечное, — писал Аристотель, — это кругообразное, а кругообразное есть вечное».

Это было зрелым заключением человеческой мысли по прошествии тысячелетий. Или это было, как говорят, одержимостью цикличностью. Ничто не ново под солнцем, но все вещи возвращаются на круги своя в изменчивом повторении. Даже ненавистное слово «революция» когда-то относилось только ко всё тем же небесным орбитам[8]. Космос был одной громадной системой, полной шестерёнок внутри шестерёнок, чрезвычайно запутанных в своих соединениях, которые могли бы быть уподоблены многоциферблатным часам. В системе функции появлялись и исчезали, как кукушка в часах. И чудесные истории ткались вокруг них, чтобы описать поведение системы; но — как и в двигателе — отдельные части становятся понятны только тогда, когда уже понятен способ, каким эти части связываются воедино.

Подобным образом Редьярд Киплинг в шутливой аллегории «Корабль, который нашёл себя» однажды объяснил, что происходит с новым кораблём в его тряском путешествии. Все части бросились в шумное существование, так как все играли свои роли впервые: и погружающиеся поршни, и стонущие цилиндры, и крепкие карданные валы, натянутые переборки, дребезжащие клепки — каждый чувствовал себя центром происходящего, каждый выказывал энтузиазм по поводу своей уникальности и несравненных подвигов, пока, наконец, они не замолчали, и не раздался новый глубокий голос — голос корабля, который нашёл самого себя.

Точь-в-точь так же, как это случилось с великим множеством мифов. Все мифы представляют истории, некоторые из них таинственны, бессвязны или диковинны, некоторые эпичны или трагичны. В конце концов оказывается возможным понять их как частичные презентации системы, как функции полноты. Необъятность и сложность системы начинает очерчиваться, когда части попадают на свои места. Только идя от частного к общему, шаг за шагом уходишь от предрассудков и позволяешь суждениям вести к их собственным выводам.

В простой истории Кей-Хосрова черты сходства с Гамлетом оказались любопытно предопределены, хотя это и не объяснило того, что случилось в конце. Царская сила недвусмысленно связана во времени и пространстве с движущимися созвездиями. Все знают, что по движению неба определяется время и место на земле: навигационное искусство оперирует этой связью между тем, что сверху, и тем, что снизу. Но в давние времена эта связь была бесконечно богаче по значению. Никакой исторический монарх, какой бы убедительной ни была его харизма, не мог сказать: «Целый мир — моё царство, всё принадлежит мне от Рыб до Альдебарана». Земные понятия кажутся перенесёнными на небо и наоборот. Фактически, мир мифа — это мир перекрывающих друг друга уранографии и географии в полноте целого, которая есть единственно реальная космография, а «географические» приметы относятся к тому, что может быть использовано для мистификации, так как они подразумевают или одну из этих областей, или обе сразу.

Например, когда упоминаются «реки» Океан или Эридан, значит ли это, что они понимались сначала как небесные, а потом, в конце концов, как ещё и земные? Это как если бы любой регион за пределами прямого кругозора древнего человека находился просто «наверху». Настоящие события, даже в официальных эпосах, подобных «Шахнаме», не являются тем, что происходит «прямо-на-земле». Они стремятся двигаться «вверх». Это первоначальная форма астрологии, которая в одинаковой степени и больше, и меньше той поздней классической формы, которую придал астрологии Птолемей. Так же, как космос есть единое, так и космография составлена из неразрывно переплетённых данных. Говорить, что события на земле суть отражения тех, что на небе — это, прежде всего, упрощение, вводящее в заблуждение. На языке Аристотеля говорится, что в метафизике форме отдаётся приоритет перед материей, но обе они идут вместе. И всё ещё необходимо отыскать, что именно является фокусом «истинных» событий на небе.

Повторим для ясности, что всякий настоящий миф не имеет исторического базиса, сколь бы ни была соблазнительна идея сведения ⟨к нему⟩, каким бы массированным и хорошо вооружённым ни было воздействие множества современных критических работ по этому поводу. Есть так называемое «эвгемерическое» течение, происходящее от имени Эвгемера, первого разоблачителя, состоящее в попытке свести миф к истории. Мода на подобный подход сейчас уходит, поскольку это слишком глупо, чтобы продолжаться долго. Миф, по сути, есть космология. Небо в космосе намного важнее земли, так что удивляться нечему, если основные функции оказываются производными от неба. Идентификация их за всеми разнообразными проявлениями — вопрос мифологической рассудительности, способности распознать существенное посредством терпеливого просеивания громадного количества материала.

Гамлет «есть»: здесь — Куллерво, там — Брут или Кей-Хосров, но персонаж всегда узнаваемо один и тот же. Джамшид появляется вновь как Яма среди индоарийцев, как Хуан-ди, Жёлтый Император, в Китае и ещё под множеством других имён. В этом всегда присутствует подразумеваемое понимание для тех, кто говорит на архаическом языке, тех, кто был вовлечён в архаический космос — понимание того, что он повсюду имеет одну и ту же функцию. А кто такой Демиург? У него много имён в действительности. Платон не удосужился выразиться на понятном нам языке терминов. Не был ли это персонаж полунаучной фантастики, изготовитель планетария, точно так же, как Потерянный Континент Атлантида — в полуисторической фантастике? Сам автор говорит разве только то, что подобные истории «не вполне серьёзны». При этом, они, конечно, и не обман. Платон, придавший форму тому, что звалось философией, и её языку, бывший мастером тонких смысловых различий, возвращался к языку мифа, если чувствовал, что это необходимо; и он использовал этот древний язык так, как если бы тот был его врождённой манерой изъясняться2.

В этом «объяснении объяснения» прошлых мифов сердце проблемы остаётся незатронуто. Киплинг был писателем, на удивление хорошо настроенным на юношеское сознание, потому он и живёт в большинстве из нас. Но факт остаётся фактом: миф как полнота — это утраченный мир. Последние формы — или повторения — подлинных мифов встречаются в Средневековой культуре: «Роман об Александре» и артуровский цикл, каким мы находим его у Мэлори 3.

Есть другие истории — мы называем их историческими документами — о завоевании человеком природы, о великом приключении человечества в целом. Но в них найдётся только безликий социальный человек, одерживающий победы. Это и не истории о технологии, разве только — научная фантастика, которая способна переносить приключения в будущее. Научная фантастика, когда она хороша, — это полноценная возможность возрождения мифа, с его приключениями и трагедиями, созерцанием человеческих ошибок и человеческого фатума. Потому как настоящая трагедия — это существенный компонент и, соответственно, существенный результат мифа. Быть может, науке истории и можно уделить минутку в своё время, а затем отказаться от груза её толкований и опасений прошлого, которые мы покамест читаем — но в реальном настоящем единственная вещь, которая идёт в счёт — это вечный Сфинкс.

Сегодняшние дети, эти невозмутимые потомки, которые испытывают почтение только из чувства долга, знают, куда смотреть в поисках мифа: в жизнь животных, в «Книгу Джунглей», в истории Лэсси и Флиппера[9], где невинность бесспорна, или в приключения Дикого Запада, которые подобающе составлены взрослыми для защиты закона и порядка. Большая часть из оставшегося, прилежно выстроенного СМИ — это современные заблуждения и иллюзии, как, например, гламур, которым окружена королевская власть, или совершенство суперочищающих моющих средств и косметики: superstitio [10] и пережитки. Так можно увлечься и сказать, что в настоящее время, как ни крути, не осталось ни крупицы мифа, но говорить так стоит только в отношении преднамеренной лжи о conditio humana[11]. Толкиновские усилия воскресить жанр, с каким бы талантом они ни предпринимались, так же правдоподобны, как шестирублевая купюра.

Представим любознательного ребёнка — он был бы доволен, если бы ему рассказали «историю» о машине так, как это сделал бы Киплинг, то есть мало похоже на речь инженеров-механиков. Но предположим теперь, что ребёнок столкнулся с «историей» планеты, как она изложена в учебниках по небесной механике, и его попросили бы вычислить её орбиту и возмущения орбиты. Эта задача — для безрадостных взрослых и профессионалов из их числа. Кому ещё по зубам страницы, полные дифференциальных уравнений, с длинными сериями аппроксимаций и интегралами, полученными из бессмысленных квадратур? Воистину, некий мир заповедных знаний. С другой стороны, человек, живший тысячи лет назад, столкнулся бы с хитросплетениями историй о царстве Сатурна, о его эксцентричной деятельности архитектора и скульптора с тех пор, как он разделил Небо и Землю зловещим серпом, другими словами, установил наклон эклиптики. Он услышал бы о способах правления Юпитера, о его бесчисленных проделках, населяющих землю нежными нимфами, которым постоянно не везёт в поисках счастья, проделках, которые были неизменно успешны — к злости его постоянно бдительной, ревнующей его «волоокой» или, временами, «собачеокой» супруги... Если бы этот человек, ко всему прочему, изучил бы и неистовые похождения Марса, и сложные взаимозависимости между богами и героями, отражающиеся как в действиях, так и в неизменных числах, он стал бы участником процесса мифологического познания. Это знание могло быть передано ему старцами, одобрено священными указаниями, повторено символическими опытами в форме музыкальных ритуалов и представлений, вовлекающих весь его народ. Он мог придти к выводу, что уважать легче, чем понимать, но это также привело бы его к идее о всеобъемлющей структуре космоса. Самого себя он мог бы ощутить частью подлинной космологической теории, принятой сердцем — теории, чуткой к его эмоциям, способной действовать в соответствии с его стремлениями и мечтами. Подобный род участия в предельных вещах, чрезвычайно трудный теперь для любого, кто не обучался астрофизике, до определённого уровня был тогда посилен каждому, и это нигде не могло быть опошлено.

Вот что значит здесь мифическое знание. Его понимали единицы, оно интересовало многих и всегда было трудной задачей для тех, кто ищет подступов к «популярной математике» или теоретизирует о бессознательном. Другими словами, это отдельный и трудный метод, требующий сил и средств, а также много мыслей, ограниченно верных, но устойчивых к фальсификации.

Как именно сущностное знание в прошлом передавалось на двух и более интеллектуальных уровнях, можно узнать по немецкому предисловию Жермены Дитерлен к книге «Беседы с Оготеммели» Марселя Гриоля, которая посвящена образованию у догонов и личному опыту членов La Mission Griaule, прождавших шестнадцать лет, прежде чем мудрые старцы племени решились «открыть дверь»4. Это описание рассказывает довольно о многом, чтобы его здесь полностью процитировать:

В африканских обществах, сохранивших традиционное устройство, число тех, кто получает это знание, довольно велико. Его они называют «глубоким знанием» в противовес «знанию простому», которое считается «только началом в понимании верований и обычаев», чем и владеют люди, необученные космогонии. Имеются различные причины для молчания, которое, как правило, наблюдается по этому вопросу. К естественной сдержанности перед чужаками, которые, даже относясь с сочувствием, по-прежнему проникнуты неосознанным чувством превосходства, следует добавить нынешнюю ситуацию быстрых изменений в африканских обществах в результате контакта с механизацией и влияния школьного обучения. Но среди групп, где традиция ещё сильна, это знание, которое ясно обозначено как тайное, секретно только в следующем смысле: в действительности оно открыто всем, кто демонстрирует волю к познанию достаточную, чтобы с учётом социального положения и морального поведения их сочли достойными. Таким образом, каждый глава семьи, каждый жрец, каждый взрослый человек, ответственный за некоторую небольшую часть общественной жизни, может, как часть социальной группы, приобрести знание при условии, что у него есть терпение, как говорится в африканской пословице, «он приходит посидеть рядом со знающими старцами» на некоторое время и в нужном состоянии ума. В этом случае он получит ответы на все свои вопросы, но на это уйдут годы. Обучение, начатое в детстве, во время собраний и обрядов по возрастным группам, в действительности продолжается всю жизнь.

⟨Все⟩ эти разнообразные аспекты африканской цивилизации постепенно выяснились в ходе интенсивных исследований, свыше десяти лет проводившихся среди нескольких народов Мали и Верхней Вольты. В случае догонов, о которых уже существуют многочисленные публикации, эти исследования позволили разработать обобщённый труд, охватывающий большую часть их деятельности.

Теперь мы должны отчитаться о важном случае, ⟨имевшем место⟩ во время полевой экспедиции 1947 года, ⟨который⟩ привёл к написанию конкретно этой исследовательской работы. С 1931 года догоны отвечали на вопросы и комментировали результаты наблюдений, сделанных во время предыдущих полевых исследований, на основе интерпретации фактов, которые они называли la parole de face[12]; это «простое знание», которое они сразу дают всем, кто задаёт вопросы. Публикация информации до исследований 1948 года относится к этому первому уровню интерпретации.

Но догонам пришлось признать огромное упорство Марселя Гриоля и его команды в расспросах и то, что становилось всё труднее отвечать на многочисленные вопросы, не переходя на другой уровень. Они оценили наше стремление к пониманию, которое первые объяснения, конечно же, не удовлетворили, и которое явно было для нас важнее, чем всё остальное. Гриоль также демонстрировал неизменный интерес к повседневной жизни догонов, высоко оценивая их усилия по возделыванию трудной земли, где в сухой сезон сильно не хватает воды, и наши отношения, которые таким образом вышли за рамки этнографических исследований, стали более доверительными и человечными. В свете всего этого догоны приняли собственное решение, о котором мы узнали лишь позже, когда они сами сказали ⟨о нём⟩. Старейшины родов двойной деревни Огол и важнейшие тотемические жрецы из района Санга встретились и решили, что более эзотерические аспекты их религии будут полностью открыты профессору Гриолю. Чтобы приступить к этому, они выбрали одного из своих наиболее знающих членов, Оготоммели, который, как будет показано во введении, дал первое интервью. Эта первая экспозиция длилась ровно столько дней, сколько записано в Dieu d’Eau[13], в которой извилистый поток информации был правдиво передан. Хотя мы ничего не знали об этом в то время, ход обучения Оготоммели ежедневно сообщался совету старейшин и жрецов.

Серьёзность и важность, с которыми происходило изложение веры догонов, были тем больше, что догонские старцы точно знали, что они открывали дверь не для передачи информации в течение 30 дней, а для дальнейшей, более интенсивной работы, которая должна была продолжаться месяцы и годы. Они никогда не брали назад данное однажды слово, и мы хотели бы выразить здесь им нашу самую глубокую благодарность. После смерти Оготоммели другой продолжил работу. И после смерти Марселя Гриоля они с тем же терпением и усердием стали доводить до конца однажды полученное задание. Эти более поздние опросы сделали возможными многие последующие исследования, которые процитированы в библиографии, а также подготовку подробной статьи под заглавием Le renard pâle[14], первая часть которой печатается в настоящее время. И в 1963 году, в то время как пишется эта книга, исследования всё ещё продолжаются.


  1. Персия «принадлежит» Овну, согласно Павлу Александрийскому. См. Boll’s Sphaera. — P. 296f., где указано, что это старейшая схема. То же ещё можно найти в «Апокалипсисе». Моисеевы бараньи рожки символизируют ту же эпоху. 

  2. В своём «Седьмом Письме» (341С-344D) он категорически отрицает, что научные «имена» или «предложения» (ономата, ремата) могут помочь в прозрении сути. См. тж. «Строматы» Клемента Александрийского, 5-9-58. 

  3. Были и современные попытки заслужить право называться мифом. Одна из них — это, конечно же, «Утопия» Сэра Томаса Мора, которая обросла множеством смыслов за прошедшие столетия. Мы реализовали сейчас только те из них, которые были частично пророческими. И мы не должны забывать «Алису в Стране Чудес», совершенно вздорный миф, такой же многозначительный и такой же вздорный, как «Калевала». Эти параллели будут уместны в конце приложений. На сегодняшний день есть «Островитяния» Остина Райта, которая появилась в 1942 году, затем была продолжена романом «Айлер»[15] Марка Сэкстона, опубликованным осенью 1969 года. 

  4. M. Griaule, Conversations with Ogotemméli (1965). — P. xiv- vii. 


  1. в открытую

  2. самая восточная и юго-восточная точки США

  3. в оригинале — Начальник местного налогового управления в США

  4. Вгляни, где они (теперь) — Византийские / Императоры с золотыми державными яблоками в руках? Ф. Вийон

  5. грузик на веретене

  6. с точки зрения преходящего

  7. Alles Vergängliche ist nur ein Gleichnis

  8. revolve — вращать(ся), вертеть(ся)

  9. сериалы про животных

  10. суеверия

  11. условие человеческого бытия и природы человека

  12. поверхностное слово

  13. «Бог Воды», название книги Марселя Гриоля

  14. «Бледный лис»

  15. The Islar: a narrative of Lang III