Мельница Гамлета

эссе, исследующее истоки
человеческого знания
и его передачу
через миф

Глава 5. Разворачивание сюжета в Индии

Кто прочь стремится в самомненьи,
Тому я сам даю полёт;
Я — искуситель и сомненье,
Тот гимн, что мне брамин поёт.
Р. У. Эмерсон, «Брама»

Параллель между сказанием о Кей-Хосрове и завершающим эпизодом пространного индийского эпоса «Махабхараты» обратила на себя внимание более ста лет назад. Её заметил великий ориенталист Джеймс Дармстетер. Нельзя сказать, что переводчики Фирдоуси не подозревали об этом, последняя фаза событий поэмы в их изложении такова:

Легенда о меланхолии Кей-Хосрова, его экспедиции в горы и вознесении на небо живьём имеет параллель в «Махабхарате», где Юдхиштхира, старший из пяти Пандавов, утомившись миром, решает удалиться от дел правления и обрести заслугу как пилигрим. Прослышав о таком намерении, четверо его братьев — Бхима, Арджуна, близнецы Накула и Сахадева — решают последовать примеру и сопровождать его. Юдхиштхира назначает наследников своим разнообразным царствам. Горожане и жители провинций, услышав царские слова, беспокоятся за него и осуждают. «Этого не должно случиться», — говорят они царю. Монарх, весьма сведущий в переменах, приносимых временем, не стал слушать их совета. Ведомый праведной душой, он убедил народ согласиться с его решением ⟨…⟩ Тогда сын Дхармы, Юдхиштхира, царь Пандавов, отдал все свои украшения, оделся корой деревьев ⟨…⟩ Пятеро братьев с Драупади, ставшей шестой [она была общей женой братьев] и собакой, ставшей седьмой, отправились в путь. Горожане и женщины из царского дома следовали за ними на некотором расстоянии ⟨…⟩ Жители города вернулись (так же, как это сделали подданные Кей-Хосрова). Семеро паломников, тем временем, отправились дальше. Сначала они брели в восточном направлении, затем южном, потом западном. В конце повернулись лицом на север и пересекли Гималаи. Тогда они увидели перед собой обширную песчаную пустыню и вдали за ней гору Меру. Один за другим падали изнурённые паломники, первой — Драупади, затем близнецы, за ними Арджуна, после него Бхима, но Юдхиштхира, который ни разу не обернулся на своих упавших товарищей, спешил и, сопровождаемый верным псом, который оказался Дхармой (Законом), дотоле сокрытым в личине собаки, взошёл на небо в смертном теле, не вкусив смерти.

Среди второстепенных общих черт Уорнеры особенно подчёркивают эти:

Оба путешествуют в горы с группой преданных, число которых одинаково в обоих случаях, оба сопровождаются божественными существами, роль собаки в индийской легенде обозначена в иранском сказании Сурушем, ангелом Ормузда. В обоих случаях предводители живыми проходят на Небо, и в обоих их смертные товарищи гибнут. Одна легенда, следовательно, должна быть произведена от другой, или же (и это видится лучшим вариантом) они восходят к общему источнику в глубокой древности1.

Эти легенды в самом деле должны принадлежать глубокой древности, иначе не было бы сходной концовки, приписываемой Еноху и Кецалькоатлю. Фактически, точно так же, как паладины Кей-Хосрова не послушались совета не оставаться с ним до самого вознесения, когда простой люд всё-таки остался позади, так и Енох

убеждал свою свиту вернуться назад: «Идите домой, чтобы смерть не настигла вас, когда последуете за мной дальше». Большинство — а было их 800 тысяч — приняли во внимание его слова и пошли назад, но некоторое число осталось с ним в течение шести дней. На шестой день путешествия он сказал сопровождавшим его: «Идите домой, завтра я поднимусь на небо, и кто бы ни был со мной, он умрёт». Тем не менее, некоторые из его спутников остались с ним, говоря: «Куда бы ты ни шёл, мы тоже пойдём. Ей-богу, Богу-живому, только смерть разлучит нас». На седьмой день Енох был перенесён на небо огненной колесницей, влекомой огненными конями. Днём позже цари, которых заставили повернуть в подходящее время, отправили гонцов разузнать о судьбе тех, кто отказался расставаться с Енохом, чтобы число их стало известно. Они нашли снег и огромные градины на месте, с которого Енох вознёсся, а когда стали искать ниже, им открылись тела всех, кто остался подле Еноха. Его одного не было среди них, он был высоко в небе2.

Паладины Кецалькоатля, «рабы, карлики, горбуны ⟨…⟩ они умерли там от холода ⟨…⟩ все они были покрыты снегом», в горах, проходя между Попокатепетлем и Истактепетлем3. Кецалькоатль, плачущий и чрезвычайно удручённый одиночеством, прошёл на несколько стоянок дальше, прежде чем множество змей подхватило его, и объявил, что вернётся однажды, чтобы «судить живых и мёртвых» Прил.3.

Будь это только сам факт вознесения Юдхиштхиры и смерти его спутников высоко в горах, мы могли бы вовсе избежать лабиринта «Махабхараты». Но, столь же извилистый, как этот 12-томный эпос и «Пураны», индийский миф на самом деле предлагает ключики к тайным комнатам, которые не получить нигде более. «Махабхарата» рассказывает о войне Пандавов с Кауравами, то есть братьями Панду и братьями Куру - что соответствует иранцам и туранцам, сыновьям Калева и народом Унтамо и т.д. До сих пор общая ситуация не потеряла связи с нашим вопросом. Но эпические поэмы безошибочно указывают на то, что эти потрясающие войны были борьбой в период между Двапара и Кали Югой4.

Эта «заря» между двумя мировыми эпохами может быть определена точнее. Подлинной душой и силой на стороне Пандавов был Кришна — говоря словами Арджуны: «Тот, кто был нашей крепостью, могуществом, нашим героизмом, нашим мастерством, процветанием, яркостью, оставил нас и ушёл»5. В настоящее время Кришна («Чёрный») — это наиболее известное воплощение Вишну. И только когда Кришна был подстрелен в пятку (или подошву стопы), единственное уязвимое место своего тела, охотником Йарой (= прежней эпохой), Пандавы решили тоже удалиться — в точности, как Кей-Хосров после смерти Кей-Кавуса. Существует высказывание Кей-Хосрова: «И теперь я почитаю за лучшее удалиться ⟨…⟩ Потому что корона и трон Кейяна исчезнут». А случилось это в следующий решающий момент:

Когда та часть Вишну (что родилась у Васудевы и Деваки) вернулась на небо, началась эра Кали. Пока земли касалась его святая ступня, эра Кали не могла действовать на неё. Как только воплощение вечного Вишну удалилось, сын Дхармы, Юдхиштхира, вместе с собратьями отказался от верховной власти ⟨…⟩. День, когда Кришна покинул землю, был первым днём века Кали ⟨…⟩ он будет длиться 360 тысяч человеческих лет6.

И как Кришна воссоединился с Вишну, и Арджуна вернулся в Индру7, а Баларама - в Шешу-Змея, то же самое произойдёт ⟨в будущем⟩ и с другими героями. Таким образом, когда Юдхиштхира воссоединился со всей своей семьёй Пандавов на небе, поэт Саути поясняет:

Разные герои после истощения своей кармы воссоединялись с тем божеством, воплощением которого они были8.

Юдхитштхира воссоединился с Дхармой, выдававшим себя за верного пса9. С этой позиции видно, что финский эпос представляет собой последнее — тусклое и, по всей видимости, бессмысленное — отражение. Куллерво идёт с чёрной собакой Мусти, единственной живой душой, оставшейся от его дома, в лес, где пронзает себя мечом.

А что же Кришна, самое любимое божество индийского пантеона? Некоторые из его бесчисленных деяний и победоносных приключений до «отбытия» покажутся знакомыми на вид.

Если Куллерво, трёх дней отроду, разрушил свою колыбель, мы можем ждать чего-нибудь удивительного и от Кришны, и не разочаруемся:

Был случай, пока Мадхусудана спал под телегой, Кришна плакал, чтобы ему дали грудь, и, пиная ножками, перевернул повозку, а все горшки и кастрюли опрокинулись и разбились. Пастухи и их жёны, слыша шум, пришли, восклицая «Ах! Ах!» и нашли ребёнка, спящего на спине. «Кто бы это мог перевернуть телегу?» — спросили пастухи. «Это дитя», — ответили мальчики, которые были свидетелями случившегося; «мы видели его, — сказали они, — он плакал и пинал телегу ножками, так и перевернул: никто другой не мог бы это сделать». Пастухи были крайне удивлены этим10.

Однажды ребёнок несколько раз не послушался матери, и она рассердилась.

Завязав верёвку вокруг его талии, она привязала его к деревянной ступе Улухала, и, войдя в раж, сказала: «Теперь, непослушный мальчишка, попробуй уйти отсюда, если сможешь». После этого она ушла и занялась домашними делами. Как только она удалилась, лотосоглазый Кришна попытался выпутаться, потянул за собой ступу к просвету между двумя деревьями ариуна, что вместе росли неподалёку. Протянув ступу между ними, чтобы она наискось заклинилась там, Кришна дёрнул её и вырвал стволы деревьев. Слыша хруст, люди Врайя пришли посмотреть, что случилось и увидели два больших дерева с обломанными стволами и ветвями, распростёртые на земле, ребёнка, обвязанного верёвкой вокруг живота, смеющегося и показывающего маленькие белые зубки, ещё только прорезывающиеся ⟨…⟩ Старший из пастухов ⟨…⟩ посмотрел на всё это с тревогой и счёл дурным предзнаменованием. «Мы не можем оставаться в этом месте», — сказал он, — «давайте уйдём в какую-нибудь другую часть леса».

Таким образом, они шли до Вриндаваны, что в точности совпадало с желаниями ребёнка. Харивамша объясняет движение к Вриндаване так:

Кришна превратил волосы на своём теле в сотни волков, которые так тревожили и беспокоили жителей Врайя — упомянутых пастухов — что они решили покинуть свои жилища11.

В индийском мифе, в виде исключения, эпизод с волосами Кришны, превращёнными в сотни волков, выглядит пустяком по сравнению с волками Куллерво, которых «он пением сделал скотом и превратил медведей в быков», тем более, что Кришна только «доставил беспокойство и тревогу пастухам». Эти дикие звери, тем не менее, обязательные для «прообраза Ребёнка» — Куллерво ли это или Дионис (см. выше) — представлены и в истории Кришны, что довольно примечательно.

Канса12, услышав о подвигах Кришны и Рамы, решает привести мальчиков в свою столицу Матхуру и там добиться их смерти, если не сможет погубить их до того. Излишне говорить, что всё было тщетно: Кришна убил Кансу и всех его солдат и отдал трон отцу Кансы.

Кришна не прикидывается дурачком с улыбкой на лице. Он лишь вновь и вновь настаивает на том, что он простой смертный, в то время как все хотят поклоняться ему как верховному божеству, каковым он и является. Также не особо известен он и как «мститель». Он был уполномочен высшими сферами освободить землю — «перегруженную», как и раньше бывало, асурами — что он и делал неоднократно в прежних своих воплощениях. Кришна, тем не менее, уместен здесь, потому что индийская традиция помнит о конструкции космоса, и это единственное, что наделяет смыслом военные действия и упоминание о преступлении и наказании, когда они появляются в мифе.

Философию и мифологию полезно держать аккуратно разделёнными, и всё же множество богов и героев, что мстят за своих отцов (начиная с «Гора-мстителя-за-своего-отца» и «Нинурты, который отомстил за своего отца»), просто выполняют свои функции, как и длинный ряд злобных дядь. Эти персонажи платят дань и даруют искупление друг другу «по причине взаимной несправедливости», как сказал Анаксимандр. Несмотря на фантастический язык индийского эпоса, последний обнаруживает сходство с мыслью этого философа. Вишну регулярно возвращается в качестве «мстителя», собирающего «дань» с плохого дяди «согласно порядку времени». В «Махабхарате» он делает это под именем Кришны, но вернётся снова в новом воплощении, дабы очистить землю от асуров, что перегружают её. Асуры тоже превращаются в «деспотичных персонажей» строго согласно порядку времени. От Вишну под именем Калки ожидается, что он начнёт новую Крита-югу (Золотой век), как только наша нынешняя Кали-юга дойдет до своего печального финала.

Регулярное возвращение воплощений Вишну помогает внести ясность. Так как это функция Вишну — возвращаться мстителем через фиксированные интервалы времени, то нет нужды акцентировать в эпосе месть, реализованную Кришной в отношении своего дяди Кансы. Но на западе, где последовательная смена космических процессов как то, что передает миф, была забыта (одновременно со знанием, что боги суть звёзды), абсолютно та же самая месть обретает огромное значение, потому что это однократное событие, совершённое одной фигурой — либо героем, либо богом, и более того, этот герой или бог понимается как творение некоего одарённого богатым воображением поэта. Знакомство с индийской традицией позволяет заново открыть контекст, в котором такие герои, как саксоновский Амлет, такие типично невезучие парни, как Куллерво, имеют значение. Как только вполне проясняется, что «день, когда Кришна должен будет покинуть землю, станет первым днём Кали Юги», правильный взгляд на события установлен. Наш герой стоит в точности на пороге между закончившимся веком и новым Временем Ноль. Фактически, он и есть тот, кто закрывает старое.

Большинство неприметных деталей обретает смысл, будучи рассмотрены с этой точки зрения. Например, Саксон, недолго думая, делит биографию Амлета на две части (между прочим, впутав героя в двоежёнство), точно так же, как Фирдоуси рассказал нам почти все приключения Кей-Хосрова в книге про Кей-Кавуса. У этих двоих, в действительности, сильней сбивает с толку то, как Фирдоуси заявляет: «Потому с сегодняшнего дня устанавливаются новые праздники и обычаи/ Что сегодня родился Шах Кей-Хосров». Фирдоуси, который очень хорошо разбирался в астрологии, настаивает на дне рождения Шаха потому, что в астрологическом смысле рождение есть момент, имеющий определяющее значение. Однако здесь, и в сходных случаях, когда хронология спорна, берётся в расчёт момент смерти, покидания сцены. Уход Кришны демонстрирует ту же схему. Аль-Бируни в главе «Празднеств месяцев у персов», описывающей праздник Навруз («Первый день») в первый весенний месяц, пишет:

Шестой день Фарвардина, день Хурдад — Великий Навруз, праздник огромной важности для персов. В этот день, как они говорят, Бог закончил творение, потому что это последний из шести дней ⟨…⟩ В этот день Бог создал Сатурн, поэтому самые счастливые часы — те, что принадлежат Сатурну. В этот же день — они говорят — Сорс Заратустра пришёл, чтобы держать связь с Богом, и Кей-Хосров поднялся в воздух. В этот же самый день счастливые жребии распределяются среди людей земли. Поэтому персы называют его «днём надежды»13.

Считается, что так называемая Кейянидская династия («Герои», согласно «Хронологии» Аль-Бируни14), следующая за первой Пишдадианской династией («Праведных»), началась с Кей-Кубада, его сына Кей-Кавуса и правнука Кей-Хосрова, а закончилась Сикандером, Александром Великим, со смерти которого в действительности началась новая эра. Но ясно, что нечто новое начинается с вознесения Кей-Хосрова. Однако Уорнеры утверждают, что с нашим Шахом «старый эпический цикл поэмы подошёл к концу, и до этого момента Кейяниды могут рассматриваться как часть Пишдадианской династии»15. Тем не менее, в своём введении к переводу Фирдоуси Уорнеры заявляют, что поэма разделена на два периода — один мифический, другой исторический16:

Это разделение основано не столько на природе изучаемого вопроса, сколько на именах главных героев. В определённый момент поэмы имена перестают быть мифическими и становятся историческими. Мифический период простирается с начала повествования до правления последнего двух шахов Кейанидской династии ⟨…⟩ Под вопросом шахи: Дара, сын Дараба, более известный как Дарий Кодоман, и Сикандер (Александр)17.

Фирдоуси объясняет, что мифический период кончается только после смерти Александра, последними двумя шахами становятся Дарий Кодоман и Александр, который одерживает над ним победу. После него начинается «исторический» период поэмы. Другими словами, «история» начинается только тогда, когда Иранская империя сходит со сцены, чтобы смениться преемниками Александра. Удалять из истории великие и определённо исторические подвиги Дария I, Ксеркса, Камбиза и др. — парадоксально для поэмы, которая предназначалась для прославления Иранской империи. По-видимому, Фирдоуси подразумевал, что всё то время, пока царил зороастризм, время было святым и, таким образом, принадлежало скорее мифу, чем обычной истории. Это подтверждается странным утверждением Уорнеров: «Справедливо или нет, но зороастрийская традиция связывает Александра с Захаком и Афрасиабом, считая его одним из трёх заклятых врагов веры»18.

Великий миф авестийской религии пересилил хронологию и придал ей новую форму для своих целей. Настоящие цари Персии исчезли, несмотря на их славу, и заменились на мифических правителей и мифические сражения. Кей-Хосров пересказывает роль «Джамшида» в своих начинаниях, и после его вознесения на небо (дата которого теперь означает Новый год) Святая Империя действительно приходит к концу. Сражения же повсюду были между богами и демонами.

Мы следовали за историей завершающихся полномочий, воплощённых сначала в иранских, затем в индийских «Царях», историей, которая по-разному акцентирована двумя различными легендами. Одна легенда есть беспокоящее подобие другой, и каждая уводит повествование от любого известного классического образца, форсируя движение событий к катастрофическому финалу, которым ясно управляет само Время, посредством совсем иной цепи причин, чем та, что обозначена фактической последовательностью событий в текстах.

Во избежание недоразумений следует подчеркнуть, что пока невозможно точно определить, кто есть кто, или сделать точную идентификацию, в которой говорилось бы, что Брьям — это Юдхиштхира или Кришна. Но подсказки, данные иранцами и индийцами, могут привести к лучшему пониманию Куллерво («Калева возрождается в нём»), а также могут означать, что ловкость похожего на собаку дурака Брута в изгнании Царей обладала значением на более высоком уровне, нежели политический. Это не отрицает того, что Цари были изгнаны, а скорее указывает на специфический набор чеканных «фигур речи», производных от «крупных» изменений или сдвигов (таких, как наступление Кали-юги), которое могло быть, и было применено к менее значительным историческим событиям.


  1. Firdausi, Shahnama (Warner trans.) — V. 4, P. 136 f. 

  2. Ginzberg, Legends of the Jews (1954) — V. I, P. 129 f. 

  3. E. Seler, Einige Kapitel aus dem Geschichtswerk des Fray B. de Sahagun (1927). — P. 290. 

  4. Mbh. 1.2 (Roy trans. — V. 1, P. 18). См. H. Jacobi, Mahabharata (1903). — P. 2. 

  5. Vishnu Purana 5.38 (trans. H. H. Wilson (1840); 3 ed. 1961. — P. 484). 

  6. Vishnu Purana 4.24 (Wilson trans. — P. 390). Сравните с 5.38. — P. 48 f.: «И в тот же самый день, когда Кришна удалился от земли — сильной Кали, чьё тело тёмно, век наступил. Океан поднялся, и полностью затопил Двараку», то есть город, который сам Кришна построил, как сказано в «Вишну Пурана» 5.23. — P. 449. 

  7. См. Vishnu Purana 5.12 (Wilson trans. — P. 422), где Индра говорит Кришне: «Часть меня родилась как Арджуна». 

  8. Mbh. 18.5 (Swargarohanika Parva) (Roy trans. — V. 12, P. 287–90). См. тж. Jacobi. — P. 191. 

  9. Достигнув последней стадии искажения, Дхарма, Пёс, отыскался в волшебной албанской сказке: «Младшая дочь царя (её две сестры напоминают Регану и Гонерилью) предлагает пойти воевать вместо своего отца, спрашивая только три костюма и отцовское благословение. Тогда царь дал ей три мужских костюма и своё родительское благословение, и это благословение превратилось в маленькую собачку, которая отправилась вместе с царевной». (J. G. von Hahn, Griechische und Albanische Märchen (1918) — V. 2, P. 146). 

  10. Vishnu Purana 5.6 (Wilson trans. — P. 406 f.). 

  11. Vishnu Purana, (Wilson trans. — P. 406 f.). 

  12. Тот «дядя» — в действительности «великий асур Каланеми, убитый могущественным Вишну ⟨…⟩ возродившийся в Кансе, сыне Уграсены» (Vishnu Purana 5.1 [Wilson trans. — P. 396]). 

  13. Al-Biruni, The Chronology of Ancient Nations (trans. C. E. Sachau [1879]. — P. 201). 

  14. P. 112. 

  15. Firdausi, Shahnama (Warner trans.) — V. 2, P. 8 f. 

  16. Структура времени крайне сложна, и мы не можем справиться с разделением на два «периода» во всём, тем более, когда правление Шахов частично совпадает со скорее сказочными жизнями «героев» или Паладинов (Рустам, Заль и т. д.). То же относится к «изначальным» императорам Китая и их «вассалам». Но Боже сохрани нас от того, чтобы лезть в списки предполагаемых «правителей» какой бы то ни было области, а особенно из иранских таблиц! 

  17. Firdausi — V. 1, P. 49f. 

  18. Firdausi — V. 1, P. 59 f.