Мельница Гамлета

эссе, исследующее истоки
человеческого знания
и его передачу
через миф

Глава 13. Время и реки

Di, quibus imperium est animarum, umbraeque silentes
Et Chaos et Phlegethon, loca tacentia late
Sit mihi fas audita loqui[1]...
Vergil

Неповторимая привычка Сократа обсуждать серьёзные вещи, рассказывая невероятные истории, делает резонным более внимательное рассмотрение его системы рек.

Снова она появляется у Вергилия, почти как отступление. «Энеида» — благородная дворцовая поэзия, и ей не полагалось говорить много о судьбе душ; никто не ждал от неё серьёзных, ясных пифагорейских указаний на цицероновский «Сон Сципиона». Но, наряду с сохранением традиционных образов и официальным возвышенным слогом, годящимся для восхваления Римской империи, она вознаграждает внимание и к её намёкам, потому что Вергилий был не только утончённым, но ещё и очень учёным поэтом. Итак, несмотря на то, что вход Энея в Гадес начинается со звенящей увертюры из тёмного леса, призраков, мрачных пещер и устрашающих ночных ритуалов, которые означают настоящий спуск под землю в Эреб, вскоре он оказывается в намного более расплывчатом пейзаже. Ibant obscuri sola sub nocte per umbram...

Шли вслепую они под сенью ночи безлюдной,
В царстве бесплотных теней, в пустынной обители Дита,
Так по лесам при луне, при неверном свете зловещем,
Путник бредёт1...

Красота строк маскирует тот факт, что путешествие в действительности проходит не через подземные пещеры, переполненные бесчисленными мертвецами, но сквозь великую протяжённость пустоты, внушённую ночным пространством. И как только отряд пересёк реки и прошёл врата Элизия благодаря магии Золотой Ветви, они оказались на спокойной земле, «откуда в мир наверху полный поток Эридана катился среди леса» (VI.659). Итак, Эридан был и есть на небе — несомненно, в этом контексте, не на Ломбардской равнине. И здесь же «просторные эфирные одежды лугов с розовым светом, и они знают своё собственное солнце, и звёзды у них свои[2]» (VI.640) Здесь не упоминается по гомеровскому обычаю о «мертвенно-бледных равнинах асфоделей». Те парящие души, «народы и племена бесчисленные», отчётливо пребывают на «земле истинной в небе», потому что сказано также в стиле истинно пифагорейском, что многие из них ждут времени рождения или перерождения. И есть более чем орфический намёк в словах отца Анхиза: «Огненная сила и божественный исток у тех семян жизни до тех пор, пока пагубные тела не воспрепятствуют им[3]» (VI.730). Но когда они прожили жизнь и умерли, «⟨у них⟩ должно быть много пятен, слившихся в долгом росте, ⟨которые⟩ от сильной привычки должны были глубоко укорениться. По этой причине они дисциплинируются наказаниями, у некоторых пятно вины смоется закрученными потоками или выгорит в огне. Каждый из нас страдает своим собственным духом[4]» (VI.736—744). Некоторые останутся в загробном мире и станут чистыми душами; некоторые, через тысячу лет (это пришло от Платона), омоются в Лете и затем отправятся к жизни и новым испытаниям.

Это в точности то, во что верил Сократ. Слова «над» и «под», осмотрительно двусмысленные, здесь, как и там, — из уважения к популярной атавистической вере или устоявшейся религии, но это платоновский «другой мир».

Когда Данте принял мудрость Вергилия, его сильные христианские предубеждения вынудили его расположить мир окончательного наказания «физически внизу». Но его Чистилище снова «над», под открытым небом, и нет сомнений, что большая часть, если не всё, из мира Вергилия — это Чистилище и тоже определённо «наверху». Странные описания Сократа остались живы.

Но Вергилий предлагает даже более того. В «Георгиках» (1.242 f.) говорится: «Один полюс всегда высоко над нами, в то время как другой под нашими ногами, видит Стикс и тени подземные» (sub pedibus Styx atra videt Manesque profundi).

Что может это значить, кроме того, что Стикс протекает на виду у другого полюса? Круг, который начался с Гесиода, теперь завершён2.

Великие поэты, кажется, понимают друг друга, и пользуются информацией, обычно утаиваемой от публики; Данте продолжает там, где «Энеида» останавливается. Странники — Данте и его проводник, тень Вергилия — держат путь через верхние пределы Ада (VII. 102), они пересекают маленькую реку, которая бьёт ключом из скалы. «Эта вода была темнее, чем серо-голубой», это Стикс[5]. И, так как они идут вдоль него, то приходят к чёрному Стигийскому болоту, куда погружены души тех, кто ненавидел «жизнь в нежном свете солнца» и провёл её в унынии и злобе. Затем они стояли напротив стен огненного города Дита, защищающих Внутренний Ад, охраняемый легионами дьяволов, Фуриями и той самой ужасной Горгоной. Требуется вмешательство Небесного Посланника, чтобы прикосновением его жезла (в «Энеиде» — Золотой Ветви) поднять тяжёлые ворота и впустить странников в Город Вечных Мук. По мере того как они продолжают двигаться вдоль внутреннего круга, река кипящей красной воды в итоге превратится в водопад, нависающий над основанием бездны (baratro = Tartaros). В этой точке Вергилий замечает (XIV.85): «Из всего, что я показал тебе с тех пор, как мы прошли через врата, которые ни для кого не закрыты, нет ничего замечательнее, чем этот поток, пары которого прикрывают нас от огненного дождя»[6]. Это весомые слова после всего, что они пережили, а затем идёт объяснение, принесённое довольно издалека: «В середине моря», — начинает Вергилий, — «лежит разрушенная страна, которая зовётся Крит, под властью правителя которой [то есть Сатурна] мир не знал порока». Там, в сердце горы Ида, где Зевс был рождён Реей, есть огромная пещера, в которой сидит огромная статуя.

Данте обращается здесь к древнему преданию, найденному у Плиния, о землетрясении, раскрывшем пещеру в горе, где была найдена огромная статуя, о которой говорилось только, что она была в высоту 46 локтей. Но Данте восполняет описание известным видением Даниила, в котором царь Навуходоносор просил пророка рассказать, что видел он в пугающем сне, который не смог запомнить. Даниил попросил Бога явить ему сон:

Тебе, царь, было такое видение, и увидел ты большое изображение. Это большое изображение, размер которого был огромным, стояло пред тобою; И страшен был вид этого истукана: голова была из чистого золота, грудь и руки из серебра, чрево его и бёдра из бронзы, голени его железные, ноги его частью из железа, а частью из глины.

Ты видел его, доколе без помощи рук камень не оторвался от горы, ударил в истукана, ноги его были из железа и глины, и разбил их... и камень, что разбил истукана, сделался великою горою и наполнил всю землю.

В этой точке Данте оставляет Даниила, и с беззаботностью, которая отличает его даже когда он говорит о Святых Пророках, к которым он относится как к равным, он отказывается от царских интриг в Вавилоне. Его инстинкт подсказывает, что видение должно действительно соотноситься с более старыми и более высокими предметами, с самим космосом. В результате он продолжает его по-своему. Четыре металла означают четыре века человечества, и каждый из них, (исключая золото — символ Века Невинности), разрывается сочащимися слезами трещинами, откуда берут начало реки, которые несут грехи человечества в Преисподнюю. Эти реки — Ахерон, Стикс и Флегетон. Мы заметили, что он описывает изначальный поток Стикса как тёмный серо-голубой или сине-стальной (perso), в точности, как записано у Гесиода и Сократа, которых он никогда не читал. Это могло придти к нему через Сервия или Макробия, что не имеет значения; замечательная строгость, с которой он сохраняет смутно понимаемое предание о лазуритовом ландшафте Стикса, которое, как будет видно в дальнейшем, встречается по всему миру. Что касается Флегетона, русло ⟨его⟩ потока в точности следует тому, что Сократ говорил о Пирифлегетонте, «пылающей реке». Мы видели в «Федоне» расположенную низко огненную область, пересекаемую потоком лавы, которая также гонит реальный огонь к поверхности земли.

В то время как одни полагали, что она течёт через внутренности нашей земли, другие переносили Пирифлегетонт, как и другие реки, в человеческую душу3, но несколько сомнительно, что так было изначально, так как Дитрих утверждал4, что поток огненного света в небе был подобен Эридану. В любом случае, «пылающий поток», как зовёт его «Энеида», движется по спирали, тщательно следуя дантовской топографии, пока его каскады не впадают вместе с другими реками в ледяное озеро Коцит, «ниже которого нет ничего», потому что это центр, Тартар, где Люцифер заморожен во льду. (Данте относился с уважением к христианской традиции, которая делает вселенную, если так можно выразиться, дьяволоцентрической). Но почему он говорит, что огненная река так особо «примечательна»?

Георг Рабусе5 решил эту головоломку внимательным аналитическим изучением дантовских трёх миров. Во-первых, он обнаружил, посредством малоизвестного манускрипта поздней античности, так называемого «Третьего Ватиканского Мифографа», что круглая территория, занимаемая в Аду Красной Рекой, означала «для некоторых писателей» точный дубликат круга Марса в небе, «потому что небо для них начиналось в Преисподней» (3.6.4) 6. Так что Нумений был, в конечном счёте, прав. Реки — планетные. Данте принял доктрину и разработал её с массой параллельных функций. Марс для него важен потому, что центральное положение в планетной системе даёт ему величайшую силу для добра или зла в действии. Как центральная нота в звукоряде, он может стать гармонизирующей силой. И герметическая традиция, и сам Данте весьма определённо высказались по этому поводу. Если он — планетная Сила, тогда что стоит за Аполлоном? Это требует дальнейших исследований.

На небе Марса в своём «Раю» Данте поместил знак Креста («Я принёс не мир, но меч»), символ безрассудной доблести и предельной жертвы, на примере своего собственного предка-крестоносца, с которым он страстно отождествлял себя. В круге Марса в «Аду» он размещает, хоть и с неохотой, большинство великих фигур, которыми он в действительности восхищался, от Фаринаты, императора Фридриха II, его канцлера Пьера делла Вигна до Брунетто, Капанея и многих гордых завоевателей. По правде, даже Одиссей был частью этого круга, одетый в «древнее пламя», символ его гнева, большего, чем его хитрость. Добродетели появляются там со знаком минус; они стоят там как пламенный отказ, «слепая алчность и безумная ярость», которые наказывают себя сами: но их обладатели, тем не менее, в целом, благородны, как в «Нихонги» Доблестный-Быстрый-Ярый-Муж-Бог — это, преимущественно, сила действия. Кроткие могут наследовать землю, но о Царстве Небесном было написано: violenti rapiunt illud[7]. Христос стоит у Данте как Хелианд[8], герой-победитель, судия живых и мёртвых: rex tremendae majestatis[9].

Как бы то ни было, эквивалентность верха и низа, рек и планет, сохраняется. Выдумка Данте приносит в эту точку фигуру критского колосса, построенного из архаического мифического материала. Идентифицируя реки с мировыми эпохами, он подчёркивает идентичность рек со Временем: здесь не то время, что ведёт к бытию, но то, что уносит прочь — Время, которое забирает с собой «грязь грехов», бремя жизненных ошибок.

Умы XIII столетия ещё очень чутки к древним структурам. Но сверх и помимо этого, благодаря Кругу Марса, появляется неожиданное понимание. Через торжественную христианскую архитектуру поэмы, через тонкую логическую организацию, вне «завесы странных стихов» и смысла, они скрывают то, что есть проблеск заботы автора о большем, нежели сказано им — о собственном экзистенциальном выборе Алигьери-человека. Поэт не может не охранять свою собственную истину. Одиссея, отправляющегося на юго-запад в последней отчаянной попытке, неудача которой была предопределена самим порядком вещей, пытающегося достичь «мира, в котором отказано смертным», водоворот поглотил на виду у его цели, и это — символ.

Он появился у поэта не осознанно, но благодаря силе самих строк, столь же далёких, как свет, приходящий от «квазара». Безусловно, грек застрял в Аду в равной мере из-за своей жестокой находчивости в жизни и своей непочтительности: он был заклеймён Вергилием как «ужасный и свирепый»; осуждение общепринятое. Но он был единственным, кто желал напоследок, даже вопреки Богу, завоевать опыт и знание. Его люциферианское высокомерие остаётся в нашей памяти дольше, чем высшая гармония небесных хоров.

В преследовании этого опасного вопроса первым источником является Гомер, «учитель эллинов». Путешествие Одиссея в Гадес — это первая экспедиция такого рода в греческой литературе. Оно предпринимается утомлённым героем для совещания с тенью Тиресия о своем будущем. Совет, который он, в конечном счете, получает, на удивление находится вне его приключений и самой «Одиссеи» (10.508 f.). К этому странному пророчеству необходимо будет вернуться. Но поскольку путешествие продолжается, Цирцея ⟨Кирка⟩ даёт герою следующие мореходные инструкции:

Установи мачту, подними парус и сиди тихо: Северный Ветер возьмёт тебя с собой. Когда ты пересечёшь океан, ты увидишь низкий берег, и рощи Персефоны, высокие тополя и бесплодные ивы; там вытащи свой корабль на берег около глубоко-вихрящегося Океана, и отправляйся в промозглый дом Гадеса.

Там в Ахероне, реке боли, текут два потока, Пирифлегетон, ярко горящий огнём, и Коцит, откликающийся стенаниями, который есть ответвление ненавистной воды Стикса: есть там скала, которая два бурных потока соединяет. Приблизься к ней, смельчак, и будь осторожен, делая то, что я тебе велела. Выкопай яму около локтя в длину и ширину, и влей в неё жертву вином для всех душ...

Много веков спустя замечательный комментарий на этот пассаж был сделан Кратом Пергамским, математиком и мифографом Александрийского периода. Комментарий был сохранён Страбоном7: Одиссей, отправляющийся с острова Цирцеи, плывущий в Гадес и обратно, «должно быть, использовал часть Океана, которая идёт от зимнего тропика [Козерога] к Южному полюсу, и Цирцея помогла ему с Северным Ветром».

Эта загадочно для географии, но астрономически это имеет смысл, и Крат, кажется, имеет свои собственные убедительные причины, чтобы сделать Южный полюс ориентиром.

Следующая информация идёт от Гесиода и его «Теогонии» (775–814), и она сильно затемнена. Услышав об «отдающих эхом залах» Гадеса и Персефоны, он говорит:

Там обитает богиня, будящая ужас в бессмертных,
Страшная Стикс, —
Океана, текущего кругообразно,
Старшая дочь.
Вдалеке от бессмертных живёт она в доме,
Скалы нависли над домом.
Вокруг же повсюду колонны
Из серебра, и на них высоко он вздымается к небу.
Быстрая на ноги дочерь Тавманта Ирида лишь редко
С вестью примчится сюда по хребту широчайшему моря.

Если раздоры и спор начинаются между бессмертных,
Если солжёт кто-нибудь из богов, на Олимпе живущих,
С кружкою шлёт золотою отец-молневержец Ириду,
Чтобы для клятвы великой богов принесла издалёка
Многоимённую воду холодную, что из высокой
И недоступной струится скалы.

Под землёю пространной
Долго она из священной реки протекает средь ночи,
Как океанский рукав.
Десятая часть ей досталась:
Девять частей всей воды вкруг земли и широкого моря
В водоворотах серебряных вьётся и в море впадает.
Эта ж одна из скалы вытекает, на горе бессмертным.
Если, свершив той водой возлияние, ложною клятвой
Кто из богов поклянётся, живущих на снежном Олимпе,
Тот бездыханным лежит в продолжение целого года.
Не приближается к пище, — к амвросии с нектаром сладким,
Но без дыханья и речи лежит на разостланном ложе.
Сон непробудный, тяжёлый и злой, его душу объемлет.

Медленный год протечёт, — и болезнь прекращается эта.
Но за одною бедою другая является следом:
Девять он лет вдалеке от бессмертных богов обитает,
Ни на собрания, ни на пиры никогда к ним не ходит.
Девять лет напролёт. На десятый же год начинает
Вновь посещать он собранья богов, на Олимпе живущих.
Так-то вот клясться богами положено ненарушимой
Стиксовой древней водою, текущей меж скал каменистых.

Там и от тёмной земли, и от Тартара, скрытого в мраке,
И от бесплодной пучины морской [pontos], и от звёздного неба
Все залегают один за другим и концы и начала, —
Страшные, влажные; даже и боги пред ними трепещут.
Там же — ворота из мрамора, медный порог самородный,
Неколебимый, в земле широко утверждённый корнями.
Перед воротами теми снаружи, вдали от бессмертных,
Боги-Титаны живут, за Хаосом угрюмым и тёмным.

Это гесиодовская версия «Оснований Бездны». Изобилие его деталей ещё пуще запутывает уже существующую путаницу, как и подобает предмету. Трудное слово ogygion, часто переводимое как «первобытный», кажется, указывает на вещи где-то за пределами времени и пространства, можно сказать, сокровища, скрытые в конце радуги. Также это место отдыха Кроноса, где он ждёт времени своего возвращения. Но парадоксальное нагромождение источников, пределов, «бесконечных корней» земли, моря, небес и Тартара тоже, уводит любую мысль от нахождения их в земных недрах — что, вроде, эти таинственные слова и выражали по общепринятому чувствию. Это «глубже глубокого» должно быть «за пределом другой стороны земли», и, из соображений симметрии, напротив нашего полюса. Сияющие врата и неподвижный порог из бронзы, говорится в другом месте текста, — это врата Ночи и Дня. Два века спустя, Парменид, перенимая аллегорический язык Гесиода, снова говорит об этих вратах Ночи и Дня8. Но образ становится более чётким, как и приличествует его непобедимо геометрическому воображению. Врата эти «высоко в эфире» ведущие к жилищу Богини Истины и Необходимости, и в его случае они также должны быть на полюсе из явных соображений симметрии. Однажды мы, в порядке эксперимента, предположили Северный полюс, но множество параллельных ключей теперь могли бы указать на другой ⟨полюс⟩ — неизвестный, Предельно Недоступный. Гесиод говорит, что Стикс — это ответвление Океана на небе, «под широкопутной землёй»; эта страшная богиня живёт в доме, «подпирающем всё небо серебряными столбами», вода капает с высокой скалы. Сюда может добраться Ирида со своей радугой «с белоснежного Олимпа на севере». Эта область ogygion, к которой боги питают отвращение, находится под и за землёй; это должно значить что-то вроде «на другой стороне неба». Гомер никогда не говорил о «верхе» и «низе» в прямом смысле. Он просто заставил Одиссея высадиться на низкий берег где-то далеко.

Но что это за ужасный Стикс, который представляется центром мистерии? Река смерти даже для богов, которые могут, по крайней мере, рассчитывать на выход из комы в определённое время.

Она враждебна к любым веществам: она разрушает стекло, металл, камень, любую ёмкость. Только конское копыто непроницаемо для неё, говорит легенда9. Она добавляет, что для людей эта вода неотвратимо смертельна — за исключением одного дня в году, которого никто не знает, когда она становится водой бессмертия. Это ведёт в конце концов к трагической неопределённости, которая порождает драму в повествовании о Гильгамеше и Александре.

Теперь ясно, что под реками понималось Время — время небес. Но образы имеют свою собственную логику. Где источники? Критский колосс — собственное изобретение Данте. До него было много других сообщений о трещинах, из которых текут мировые эпохи. Кей-Хосров, иранский Амлет, был преследуем кровожадным дядей, установил Золотой Век, а затем удалился в меланхолии в Великое Запредельное. Скверный дядя, Афрасиаб, в отчаянных усилиях захватить святую законность, «Славу» (Хварну), превратил себя в создание глубоких вод и погрузился в мистическое Озеро Воурукаша, ныряя за «Славой». Три раза нырял он, но каждый раз: «эта слава бежала, эта слава ушла» и в каждой попытке она бежала через выход, который вёл к реке, ⟨текущей⟩ в Запредельное. Имя первого выхода было Хаусрава, первоначальное авестийское имя Кей-Хосрова. Это делает эпоху и замысел достаточно понятными.

Столь же древняя история о трёх выходах приходит с Гавайев. Появляется она в бесценном «Отчёте» судьи Форнандра, скомпилированном столетие назад, когда традиция была всё ещё жива. «Живые воды» принадлежат Кане, создавшему мир Демиургу или богу-ремесленнику. Эти воды находятся в невидимой божественной стране Пали-ули (Pali-uli = синяя гора), где Кане, Ку и Лоно создали первого человека, Куму хонуа («земля-корни») или, в качестве альтернативы, живые воды находятся на «летающем острове Кане» (греческий Гефест также жил на плавучем острове). Форнандр описывает родник этой «живой воды» как

непревзойденно прозрачный и чистый. Его берега великолепны. У него было три выхода: один для Кане, один для Ку, один для Лоно; и благодаря этим выходам рыба вошла в водоём.

Если рыба из этого водоёма была брошена на землю или в огонь, она не умирала, и если человек был убит и после этого обрызган этой водой, он вскоре возвращался к жизни10.

Задана замечательная тема «оживших рыб», которые позже покажут себя как центральные ⟨фигуры⟩ мифа Среднего Востока — от Гильгамеша до Главка и до самого Александра. И потом здесь опять три выхода. Они могут помочь детально определить замечание об «источнике жизни» Кане, который, в противоположном случае, может показаться фольклористам банальностью, как «Фонтан Молодости». Но кое-что по-настоящему поразительное может быть найдено в добротной пифагорейской традиции. Плутарх в своём эссе «Об упадке оракулов» рассказывает нам (422E), что Петрон, пифагореец из ранней итальянской школы, современник и друг великого врача Алкмеона (ок. 550 г. до н. э.), теоретизировал о том, что должно быть множество миров — общим числом 183. Подробнее об этих 183 мирах сообщил Клеомброт, один из тех, кто принимал участие в разговоре об упадке оракулов, который получил свою информацию от одного таинственного «человека», встречавшегося с человеческими существами только один раз каждый год вблизи Персидского залива, проводя «другие дни своей жизни в обществе бродячих нимф и полубогов» (421A). Согласно Клеомброту, он разместил эти миры в равностороннем треугольнике, по 60 на каждой стороне и по одному дополнительно на каждый угол. Никаких дальнейших соображений по этому поводу нет, но они были так упорядочены, чтобы один всегда касался другого в круге, как те, кто танцует в кольце. Площадь треугольника

...это основание и общий алтарь (жертвенник) для все миров, она называется Полем Истины, в ней лежат все замыслы, шаблоны, идеи и неизменные образцы всех вещей, которые были или только будут; а вокруг всего — Вечность, откуда течет Время, как река в миры. Кроме того, души людей, которые жили хорошо в этом мире, видят эти идеи раз в 10 тысяч лет; и самая святая мистическая церемония, которая совершалась здесь — не более чем мечта об этом священном видении11.

Что это такое? Мифический прообраз метафизики Платона? И откуда это треугольное «Поле Истины», которое снова оказывается озером Живой Воды?

Пифагорейцы не позаботились об объяснениях. Не сделал этого и Плутарх12. Но, кроме всего, есть здесь один оригинальный способ связи Вечности с потоком Времени. Когда дело доходит до геометрической фантазии, то пифагорейцам просто нет равных.


  1. VI. 268–271. 

  2. Симметрия обеих полярных зон отчётлива в поэтическом сознании. «Пять Поясов заключают в себе небеса; из которых один всегда раскалён добела сверкающим солнцем, всегда выжжен его пламенем. Вокруг него, на концах мира, растянуты два темнеющих справа и слева, твёрдо стоящие во льдах и чёрных бурях. Между ними и средним поясом два милостью Бога предоставлены слабым смертным, и путь прорезает меж двух [эклиптика] там, где наклонное множество Знаков может вращаться» («Георгики», 1,233–38). 

  3. Ср. Макробий, комментарии к «Сну Сципиона» 1.10.11: «Аналогично они думают, что Флегетон был только огнём наших яростей и страстей, что Ахерон был огорчением, которое мы выказываем или с которым совершаем что-то ⟨…⟩ что Коцит был ни чем иным, как тем, что движет нас к горестным жалобам и слёзам, и что Стикс был тем, что погружает человеческий разум в бездну взаимной ненависти». 

  4. A. Dieterich, Nekyia (1893).— Р. 27 

  5. G. Rabuse, Der kosmische Aufbau der Jenseitsreiche Dantes (1958).— P. 58–66, 88–95 

  6. См. Scriptores Rerum Mythicarum Latini, ed. G. H. Bode (1968 1-е изд. 1934) — V. 1, P. 176: Eundem Phlegethontem nonnulli, qui a caelo infernum incipere autumant, Martis circulum dicunt sicut et Campos Elysios ⟨…⟩ circulum Jovis esse contendunt[10]

  7. 1.1.7. Относительно «Одиссеи» 11.639–12.3. См. H. J. Mette, Sphairopoita (1936).— P. 75, 250. 

  8. G. de Santillana, Prologue to Parmenides // U. of Cincinnati, Semple Lecture, 1964. Перепечатано в Reflections on Man and Ideas (1968).— P. 82. 

  9. G.Frazer, Pausanias’ Description of Greece 4.— P. 248–56; тж. O. Waser, Roscher 4, cols. 1574, 1576. Павсаний оставляет открытым вопрос, был или не был Александр убит посредством Стигийской воды, как утверждает сказание. 

  10. A. Fornander, An Account of the Polynesian Race, Its Origin and Migrations (1878) — V. I. P. 72 f. Ср.: Fornander Collection of Hawaiian Antiquities and Folk-Lore // Mem. BPB Mus. 6 (1920).— P. 77 f. 

  11. Plutarch, De defectu oraculorum, ch. 22, 422BC. 

  12. Прокл («Комментарии к платоновскому „Тимею“», 138 В) объявил это «варварским мнением» (doxe barbarike). Он не проявил никакого особого интереса к треугольному полю истины, псевдониму нашего «озера» с его выходами, но сказал больше по поводу 180 «подчинённых» и 3 «ведущих» миров (hegemonas) в углах, и о том, как их понимать. На что Фестьюжер, в своём (весьма приятном и чудном) переводе прокловского комментария, отмечает (V. 2. P. 336, N. I): On notera que Proclus donne a la fois moins et plus que Plutarque. A-t-il lu ces elucubrations pythagoriciennes elles-memes?[11] 


  1. Боги, властители душ, и вы, молчаливые тени, /Хаос, и ты, Флегетон, и равнины безмолвья и мрака, /Дайте мне право сказать обо всём, что я слышал...». Вергилий, «Энеида» VI.264

  2. В рус. пер. «Здесь над полями высок эфир, и светом багряным / Солнце сияет своё, и свои загораются звёзды».

  3. В рус. пер. «Душ семена рождены в небесах и огненной силой / Наделены, но их отягчает косное тело».

  4. В рус. пер. «Им не дано до конца от зла, от скверны телесной / Освободиться: ведь то, что глубоко в них вкоренилось, / С ними прочно срослось, не остаться надолго не может. / Кару нести потому и должны они все, чтобы мукой / Прошлое зло искупить. Одни, овеваемы ветром, / Будут висеть в пустоте, у других пятно преступленья / Выжжено будет огнём или смыто в пучине бездонной. / Маны любого из нас понесут своё наказанье».

  5. В рус. пер. «До струй ручья, которые просторной, / Изрытой ими, впадиной неслись. / Окраска их была багрово-чёрной». Переводчику серо-голубой показался недостаточно адским?

  6. В рус. пер. «Среди всего, что мы с тобой видали / с тех самых пор, как перешли порог, / открытый всем входящим, ты едва ли / чудеснее что-либо встретить мог, / чем эта речка, силой испаренья смиряющая всякий огонёк».

  7. «силой берётся», Мф. 11:12

  8. В поэме на старо-саксонском, Хелианд — это буквально Спаситель и есть.

  9. царь потрясающего величия

  10. То же о Флегетоне, что течёт с небес в ад, предполагают, что это обращение Марса, и говорят, что Елисейские поля ⟨…⟩ это обращение Юпитера.

  11. Обратите внимание на то, что Прокл даёт меньше и больше, чем Плутарх. Читал ли он эти разглагольствования Пифагора сам?