Мельница Гамлета

эссе, исследующее истоки
человеческого знания
и его передачу
через миф

Заключение

Начав с одной из множества тем, эта предварительная самовольная разведка земли, что не отмечена на карте, прошла долгий и извилистый путь с момента первого представления фигуры Гамлета. Обсуждение коснулось необъятной области мифа, чья предполагаемая ценность была показана предыдущими находками. Сокровища кельтской традиции, Египта, Китая, Индии времён родового строя и мегалитов, Океании только-только начали осваиваться. Тем не менее, осторожного индуктивного приложения стандартов формы по всему поясу высокоразвитых цивилизаций оказалось достаточно, чтобы показать пережитки дописьменного «кодового языка», чья связность не вызывает сомнений. Следование за аргументом, куда бы он ни привел, не нуждается в извинениях, но очень хотелось бы надеяться на то, что выявленное окажется достаточно самокорректирующимся, чтобы, в конечном счёте, исправить неизбежные ошибки этого эссе.

Какой могла быть первоначальная вселенная дискурса, что бездумно рассеивается расчленёнными и разъятыми языками далекого прошлого, грубыми жаргонами и непередаваемыми опытами, из которых, по счастливой случайности, возник человек научный? Очевидно, что человеческая внимательность, способность выделять определённые недосягаемые объекты во вселенной, должно быть, преодолела сложности и ужасы его души. Некоторые, конечно, исключительные люди видели, что определённые чудесные точки света в тёмной вышине могли быть сосчитаны, отслежены и поименованы. Врождённое знание, что ведёт даже перелетных птиц, могло бы привести их к пониманию того, что говорят небеса — «да, провозглашают славу Бога»[1], а потом придти к заключению, что секрет Бытия лежит у них перед глазами.

Их странные идеи, непостижимые позже, были началами интеллекта, и они превратились со временем в койне, лингва франка, покрывающий весь земной шар. Этот общий язык пренебрегал локальными верованиями и культами. Он концентрировался на числах, движениях, мерах, всеохватных рамках, схемах, на структуре чисел, на геометрии. Он делал всё это, хотя у его изобретателей не было иного опыта, чтобы делиться друг с другом, кроме событий их повседневности, и иной образности для общения, чем та, что давалась из наблюдений за законностью природной.

Упорядоченное выражение, что значит выражение в согласии с законами или правилами, приходит раньше, чем организованная мысль. После этого происходит самопроизвольное создание мифов, когда есть запас личного опыта, чтобы черпать из него. Например, доисторический «разговор технарей», выражающий только законности в грамматическом или природном смысле, мог начаться с терминов, которые пришли из древнейшей технологии. Позже, поскольку опыта стало больше, тот же самый диалог, с теми же терминами, мог быть расширен, чтобы включить алхимию и другие образы. Внешне такие замены, вероятно, меняли истории, но благодаря терминологии они обладали бы упорядоченностью и способностью к образованию имён, которые бы распространили влияние на все море разнообразия. В итоге, они могли породить символический код, посредством которого «звезды Медведицы» стали «группой быков» и так далее.

Ныне известно, что астрология веками без перебоев снабжала человека лингва франка. Но важно понимать, что вначале астрология включала в себя астрономию. Взаимодействие двух этих небесных концепций направляло общие элементы дописьменного знания в причудливый бестиарий, таксономия которого исчезла. Что касается пережитков системы, рассеянной по всему миру, брошенной на самотёк культур и языков, очень трудно идентифицировать оригинальные темы, которые подверглись такому количеству кардинальных изменений.

Язык Вед, например, который переносит ослепительное богатство мифов в дискурс гимнов, так же далёк от других аспектов мифологической мысли, как звёзды Медведицы от стихов, написание которых им, как Мастерам, приписывается Ведами.

В этих стихах идея движения к запредельному, нелепость и дикое изобилие образов несомненно будет путать западный ум и уведёт его далеко от объекта астрономической природы в мистическую диалектику.

И всё же, изначальная жизнь мысли, родившись из тех же семян, что и Веды, прокладывала собственные пути во тьме, отправляла свои корни и усики через бездны, пока живое растение не вылезло на свет под разными небесами. На другом конце мира стало возможным открыть заново подобное же путешествие ума, не содержавшее ни единого лингвистического ключа, который филолог смог бы подтвердить. Благодаря самому слабому из намёков лестница мысли, ведущая к протопифагорейским образам, была обнаружена сверхъестественно восприимчивыми умами Кирхера и Дюпуи. Неизменный процесс стал заметен, идя от астрономических явлений к тому, что могло бы быть вне их. В конечном счёте, возможно, как предлагал Прокл, что определённая последовательность ведёт от слов к числам, а потом даже за пределы идеи числа в мир, где число само прекратило существовать и есть только мыслеформы, мыслящие себя сами. Благодаря этой прогрессии подъёмная сила древнего ума, которую поддерживали числа, восстановила связь между двумя полностью отдельными мирами.

Сущность этого неизвестного мира абстрактных форм может также быть подсказана посредством музыкальных символов, как предлагалось ранее. «Искусство фуги» Баха никогда не заканчивалось. Имеющиеся в нём симметрии служат только намёком на то, чем оно, возможно, было, и работа даже не такова, какой Бах оставил её. Ведь награвированные пластины были утрачены и частично уничтожены. Собранные снова, они были расположены в приблизительном порядке. Но даже в этом случае, рассматривая творение в его нынешнем виде, приходится предполагать, что было время, когда план целого жил в уме Баха.

Точно так же странная голограмма древней космологии должна существовать как сконструированный план, успешно реализованный, по крайней мере, в определённых умах, даже уже во времена Шумера, когда письменность ещё была ревниво охраняемой монополией класса писцов. Такой ум мог принадлежать хранителю записей, но не живого слова, а тем более не живой мысли. Большая часть плана никогда не была записана. Фрагменты его доходят нас в необычной, колеблющейся форме, лишь (слегка) обозначенной, как в мудрости и набросках учителя Гриоля, Оготеммели, слепого столетнего мудреца. В волшебных рисунках (пещеры) Ласко или индейских рассказах чувствуется таинственное взаимопонимание между людьми и другими живыми существами, которое означает связи за пределами нашего воображения, бесконечно отличные от нашей аналитической способности.

«С сегодняшнего дня, — сказал Отец Солнце, оплакивая Фаэтона, своего упавшего сына, — ты будешь Норкой». Какой смысл в этом для нас? Чтобы достичь подобного взаимопонимания между человеком и человеком, и другими живущими существами, нам не помешал бы такой помощник короля Артура под рукой: «Гурир Переводчик Языков, действительно достоин ты того, чтобы сопровождать нас в этом походе. Всеми языками владеешь ты, и можешь говорить на всех человеческих наречиях, а кроме того на некоторых птичьих и звериных». Эта способность была также приписана Мерлину и Гвиону, этим мастерам космологической мудрости, чьи имена повторяются всеми легендами Средних веков. В общем, все невероятные средства общения были задуманы как имеющие подобный охват, а не просто как эзоповы басни с их плоской, слишком уж житейской мудростью.

Большая часть этой книги была населена обитателями Звездного Зверинца, крайне выразительными животными характерами. Формы животной жизни варьировались от Рыб, которые обратились в волосатых Близнецов в замечательной преемственности собакоподобных созданий, имеющихся повсюду в мире — от Ирландии до Юкотана. Все эти животные имели огромное значение, и каждое было наделено ключевыми функциями в космологическом мифе.

Можно было бы, к примеру, подготовить самое информативное издание «Романа о Рейнеке-лисе», иллюстрированное только репродукциями из документов по египетскому или месопотамскому ритуалу. Потому что эти документы, вероятно, являются последней формой интернационального инициатического языка, предназначенного для того, чтобы быть непонятным недоверчивым властям и невежественной толпе. В любом случае, язык создает превосходную защиту против того рода неправильного употребления, о котором с удивительной серьёзностью говорит Платон в «Федре» (274D-275B).

В том месте, о котором идет речь, Тот/Гермес, весьма гордясь собой за то, что изобрёл буквы, утверждает, что алфавит сделает египтян мудрее и памятливее. Платонов бог Тамус, «царь всего Египта», отвечает ему:

Искуснейший Тевт, — сказал бог и царь Тамус, — один способен порождать предметы искусства, а другой — судить, какая в них доля вреда или выгоды для тех, кто будет ими пользоваться. Вот и сейчас ты, отец письмён, из любви к ним придал им прямо противоположное значение. В души научившихся им они вселят забывчивость, так как будет лишена упражнения память: припоминать станут извне, доверяясь письму, по посторонним знакам, а не изнутри, сами собою. Стало быть, ты нашел средство не для памяти, а для припоминания. Ты даешь ученикам мнимую, а не истинную мудрость. Они у тебя будут многое знать понаслышке, без обучения, и будут казаться многознающими, оставаясь в большинстве невеждами, людьми трудными для общения; они станут мнимомудрыми вместо мудрых 1.

Теперь, когда опасения Платона сбылись, от древнего знания не осталось ничего, кроме реликвий, фрагментов и намёков, что пережили чрезмерное перемалывание веками. Часть потерянного сокровища может быть восстановлена через археологию; часть — астрономия майя, например, — с помощью чисто математической изобретательности; но система в целом может оказаться за пределами любого предположения, потому что созидающие, упорядочивающие умы, которые сотворили её, исчезли навсегда.

L’Envoi[2]

Из благозвучий, высших благозвучий
Вселенной остов сотворён:
Когда, на атомы разъят,
Бессильно чахнул мир,
Вдруг был из облаков
Глас вещий, сильный и певучий:
«Восстань из мертвецов!»
И Музыку прияли тучи,
Огонь и сушь, туман и хлад,
И баловень-зефир.
Из благозвучий, высших благозвучий
Вселенной остов сотворён
И Человек, венец созвучий;
Во всем царит гармонии закон,
И в мире всё суть ритм, аккорд и тон.

Подвластно звукам неземным
Круговращенье сфер;
Вняв им, Господь и иже с ним
Нам подали пример.
Но помните, в последний час
He станет Музыки для нас:
Раздастся только рев трубы,
Покинут мертвецы гробы,
И не спасут живых мольбы2.
Драйден, «Гимн в честь Св. Цецилии», 1687


  1. Перевод на англ. H. N. Fowler, LCL. Перевод Джоуэтта гласит: «Специфическое средство, которую ты открыл, есть помощь не в воспоминании, но в напоминании, и ты даёшь своим ученикам не истину, но лишь подобие истины». (Оukoun mnemes all' hypomneseos pharmakon heures; sophias de tois mathetais doxan, ouk aletheian porizeis). 

  2. Прим. пер.: перевод стиха всегда означает потери, поэтому ниже оригинал. Кстати, в переводе отсутствует последняя строка: «И музыка должна расстроить небо!» (как музыкальный инструмент)

    From harmony, from heavenly harmony,
    This universal frame began:
    When nature underneath a heap
    Of jarring atoms lay,
    And could not heave her head,
    The tuneful voice was heard from high,
    "Arise, ye more than dead!"
    Then cold, and hot, and moist, and dry,
    In order to their stations leap,
    And Music's power obey.
    From harmony, from heavenly harmony,
    This universal frame began:
    From harmony to harmony
    Through all the compass of the notes it ran
    The diapason closing full in Man.
    ⟨…⟩
    As from the power of sacred lays
    The spheres began to move,
    And sung the great Creator's praise
    To all the Blest above;
    So when the last and dreadful hour
    This crumbling pageant shall devour,
    The trumpet shall be heard on high,
    The dead shall live, the living die,
    And Music shall untune the sky!


  1. he heavens declare the glory of God; (Psalm 19:1)

  2. фр. «отправление»