Мельница Гамлета

эссе, исследующее истоки
человеческого знания
и его передачу
через миф

Интермедия. Путеводитель растерянных

Tout-puissants étrangers, inévitables astres1...
Valéry, La Jeune Parque

Эта книга весьма необычна, и поток историй, как в Средние века, часто будет прерываться словами напутствия, чтобы выделить точки излома.

Начнём с того, что здесь нет системы, которую можно было бы представить в современных аналитических терминах. Нет ключа и нет принципов, на основе которых можно было бы формализовать знание. Структура передаётся с тех времён, когда ещё не было «систем» в нашем понимании, и было бы неверно искать таковую. Вряд ли существовал хоть один человек, в чьей памяти были собраны все те идеи. Её можно считать чистой структурой чисел. Вначале мы собирались назвать это эссе «Искусством фуги». Ведь оно исключает любую «картину мира», хотя этот момент не удаётся в полной мере донести до сознания. Любые попытки использования диаграмм обязательно приведут к противоречию. Это искусство — вопрос времён и ритма.

Предмет имеет природу голограммы — чего-то, что нужно представлять в уме как целое2. Архаичная мысль космологична от начала до конца; она рассматривает серьёзнейшие импликации космоса способами, эхо которых обнаруживается в поздней классической философии. Важнейшая же из этих импликаций — глубокая осведомлённость о том, что ткань космоса не только определена, но и сверхопределена, причём так, что не допускает простого пространственного определения каких бы то ни было из её составляющих, будь то несложная магия или астрология, силы, боги, числа, влияния планет, «формы» Платона, «сущности» Аристотеля или «субстанции» стоиков. В этой системе реальность физическая не может быть аналитической в картезианском смысле; её нельзя свести к конкретике, даже если правильный порядок расположения элементов нарушен. Бытие есть изменение, движение и ритм, неодолимый круг времени, место действия «правильного момента», определённого небесами.

Есть много событий, описанных в соответствующих земных образах, которые, тем не менее, никогда не происходят на Земле. В этой книге упоминаются «потопы». Традиция помнит три потопа, один из них — библейский, эквиваленты которого упоминаются в шумерских и вавилонских летописях. Результаты усилий набожных археологов, пытающихся связать библейский сюжет с геофизическими событиями, остаются на уровне гипотез. Да, в Месопотамии были наводнения, унёсшие очень много жизней. Они до сих пор случаются в поймах рек Китая и других стран, но ни одно из них не соответствует полностью описанию, приведённому в Библии.

Есть также истории о катастрофических потопах, затопляющих огромные континентальные территории в Азии и Америке, которые рассказываются людьми, никогда не видевшими ни моря, ни озёр, ни крупных рек. Потопы, описанные греками, как например, потоп Девкалиона, столь же «мифичны», как и сюжет библейской книги Бытия. Греция не затопляема, за исключением разве что случаев цунами. Девкалион и его жена высадились ⟨из ковчега⟩ на горе Парнас, высоко над Дельфами, «пупом Земли», и оказались единственными выжившими после этого потопа, второго, посланного Зевсом, чтобы уничтожить людей одной из мировых эпох. Классические авторы так и не пришли к согласию в том, какой именно мировой эпохи. Овидий предполагал, что Железного века. У Платона Солон ведёт беседу с египетским жрецом на языке мифа, и его обсуждение двух типов разрушения мира — огнём или водой — носит астрономический характер.

«Потопы» отсылают к старому астрономическому образу, основанному на абстрактной геометрии. Принимая во внимание объективную трудность астрономии как науки, не приходится удивляться тому, что это не «простая картинка». Но, хоть современный читатель и не ожидает, что текст по небесной механике будет звучать как колыбельная, он ⟨всё же⟩ настаивает на своей способности понимать мифические «образы» мгновенно, поскольку уважает в качестве «научных» лишь формулы аппроксимации на всю страницу и тому подобное.

Ему и в голову не приходит помыслить о возможности того, что не менее сложное знание могло когда-то передаваться повседневным языком. Он никогда и не заподозрит такой возможности, хотя видимые достижения древних культур (упомянем лишь пирамиды и металлургию) должны были стать убедительным доводом в пользу того, что за ними стоит работа серьёзных и умных людей, тех, кто обязан был использовать техническую терминологию.

Таким образом, древние «образы» строго вербальны и представляют собой особый вид научного языка, который не нужно понимать ни в буквальном значении, ни как выражение более или менее детских «верований». Космические явления и правила чётко формулировались с помощью языка (или терминологии) мифа, в котором каждое ключевое слово было, как минимум, столь же «тёмным», как уравнения и сходящиеся ряды, на которых базируется наша современная научная грамматика. Описать её вкратце, как собираемся сделать мы, не значит объяснить её, вовсе нет.

Во-первых, чем была «земля»? В самом общем смысле этим словом называлась идеальная плоскость, проходящая через эклиптику. «Сушей», в более узком смысле, была идеальная плоскость, проходящая через небесный экватор. Таким образом, экватор, пересекаясь с эклиптикой под углом в 23,5 градуса, делил зодиак, расположенный в плоскости эклиптики, на две половинки, одна из которых была «сушей» (северная часть зодиакального пояса, простирающаяся от весеннего до осеннего равноденствия), а вторая представляла собой «воды ниже» равноденственной линии (южная дуга зодиака, от точки осеннего равноденствия, через зимнее солнцестояние, до весеннего равноденствия). Термины «весеннее равноденствие», «зимнее солнцестояние» и т. п. используются здесь намеренно, поскольку миф связан со временем, периодами времени, которые соответствуют угловым мерам, а не отрезкам в пространстве.

Этим можно было бы пренебречь, если бы не тот факт, что «точки» равноденствий — а, значит, и солнцестояний тоже — не остаются навечно там, где должны быть, чтобы небесные повадки стали проще для понимания, а именно: на том же самом месте относительно сферы неподвижных звёзд. Вместо этого они упрямо движутся по эклиптике в направлении, обратном годичному движению Солнца, то есть против «правильной» последовательности зодиакальных знаков (Телец -> Овен -> Рыбы, вместо Рыбы -> Овен -> Телец).

Рис. 1
Рис. 1.

Диаграмма прецессии равноденствий. Симметричность рисунка показывает, что явление имеет место на обоих полюсах.

Это явление звалось прецессией (предварением) равноденствий (см. рис. 1), и именно оно представлялось причиной начала и катастрофического завершения мировых эпох. Прецессия обусловлена дурной привычкой земной оси кружиться наподобие оси волчка, игла которого находится в центре земного шарика; из-за этого земная ось, продолженная до небесного Северного полюса, описывает круг вокруг Северного полюса эклиптики — истинного «центра» планетной системы — причём радиус этого круга такой же, как наклон эклиптики по отношению к экватору: 23,5 градуса. Чтобы описать полный круг, двигаясь вокруг эклиптического Северного полюса, этой продолженной оси нужно около 26000 лет, в течение которых она будет указывать то на одну звезду, то на другую: около 3000 г. до н. э. Полярной звездой была альфа Дракона; во времена греков ею была бета Малой Медведицы; сейчас это альфа Малой Медведицы; в 14000 году это будет Вега (см. рис. 2-5). Точки равноденствия — пересечения эклиптики и экватора, меняющиеся из-за вращения оси Земли — движутся с одной и той же скоростью 26000 лет по эклиптике.

Рис. 2
Рис. 2.

Относительное удаление звёзд Большой медведицы от Полярной звезды в 2770 г. до н. э., в 1800 г. до н. э. и в 2000 г. н. э. Околополярный круг неба в древности был намного более впечатляющ, чем сегодня.

Рис. 3
Рис. 3.

Границы северных околополярных звёзд, видимых на широте Парижа сегодня и 13 тысяч лет назад, (а также вперёд). Центр данной окружности сам вращается вокруг полюса эклиптики, и мы указываем его траекторию, которая позволяет начертить круги аналогичных пределов для промежуточных дат.

Рис. 4
Рис. 4.

Граница звёзд вокруг Южного полюса сегодня и 13 тысяч лет назад.

Рис. 5
Рис. 5.

Слева — визирование Полярной звезды, справа — наблюдение прохождения меридиана созвездием Кассиопея. Рисунок из «Календаря пастухов» 1493 года.

Положение Солнца среди созвездий во время весеннего равноденствия было «стрелкой», указующей «час» прецессионного цикла — в действительности, очень долгие часы: равноденственное Солнце занимает каждое зодиакальное созвездие около 2200 лет. Созвездие, восходящее на востоке прямо перед Солнцем (то есть, гелиакически) обозначало «место», где Солнце отдыхало. В те времена оно было известно как «возница» Солнца и главный «столп» неба, а весеннее равноденствие воспринималось как опорная точка «системы», определявшая первый градус солнечного ежегодного цикла и первый день года. (Когда мы говорим «воспринималось», то подразумеваем, что их так и называли: «возница» или «столп» и т. д.; нужно помнить, что мы имеем дело с особой терминологией, а не с размытыми и примитивно грубыми «верованиями»). Во время Ноль (скажем, 5000 лет до н. э. — есть причины для выбора этой приблизительной даты) Солнце находилось в Близнецах; затем оно очень медленно переместилось в Тельца, потом в Овна, Рыб, где сейчас и находится и где пробудет ещё несколько веков. Пришествие Христа Ихтиса (Рыбы) отметило нашу эпоху. Её провозгласил Вергилий незадолго до начала христианской эры: «новый великий порядок столетий рождается ныне...», что обеспечило Вергилию странный титул пророка христианства. Предыдущую эру — эру Овна — возвестил Моисей, спустившись с горы Синай «двурогим», то есть увенчанным рогами Овна, в то время как его подопечные непокорно продолжали танцевать вокруг «Золотого телёнка», который скорее был «Золотым быком», созвездием Тельца.

Таким образом, вращение небес вышло на первый план, потеснив события на земном шаре, а внимание сфокусировалось на высших сущностях, далёких от феноменального хаоса вокруг нас. То, что двигалось в небе самостоятельно (планеты за недели и годы) приобретало всё большую и большую значимость. Они были субъектами Истинного Становления. Зодиак — вот где на самом деле происходили события, поскольку планеты, истинные обитатели ⟨«земли»⟩, знали, что делают, а человечество было лишь послушно их велениям. Многое становится ясным, если взглянуть на фигуру, нарисованную догоном из Западного Судана по просьбе профессора Захана, изображающую мировое яйцо с «обитаемым миром» между тропиками, le cylindre ou rectangle du monde[1]3. Догоны прекрасно знают, что область между земными тропиками — не лучшее место для обитания, как знали и их учителя из давних времён, древние учёные, оформившие терминологию мифа. Имелся в виду зодиакальный пояс между небесными тропиками, предоставляющий дома и временные пристанища, «маски» (prosopa) и личины планетам, что много путешествуют и «меняют форму».

Рис. 6
Рис. 6.

«Внутреннее движение космического древа», по представлениям жителей северо-запада Африки. «На небесном своде это движение обозначено движением звёзд над и под землей, вокруг неподвижных полюсов, показанных осью, которая создана элементами в середине космического древа».

Рис. 7
Рис. 7.

Путь, пройденный Демиургом во время акта Творения, согласно представлениям африканского народа бамбара. Для того, чтобы создать небо и землю, Демиург растянулся в коническую спираль: витки спирали представлены графически сторонами двух углов, которые также показывают верхнее и нижнее пространство.

Рис. 7.1
Рис. 7.1.

«Для того, чтобы смешать четыре элемента (воздух, огонь, воду и землю», из которых всё возникло, и распределить их до границ пространства, которые он установил, замкнув кольцо, Демиург путешествует по Вселенной, делая обороты вокруг себя. Движения символизируются четырьмя спиралями, которые связаны между собой и в то же время представляют собой путешествие по кругу, четыре угла мира, в которых смешиваются элементы, и движение материи».

Насколько далека эта точка зрения от современного безразличия, вряд ли сможет оценить тот, кто неспособен видеть величину исторического разрыва, что возник с принятием доктрины Коперника. То, что было для сэра Томаса Брауна o altitudo — высотой, заполненной религиозными эмоциями, сущностями и предчувствиями — стало банальностью, которая в лучшем случае могла бы вдохновить русского космонавта на триумфальное наблюдение: «Я был высоко в небе, но не нашёл там Бога». Астрономия свелась к сфере внешней баллистики, стала поводом для приключений «Космического патруля».

Можно сказать, что требуются большие усилия воображения, чтобы воскресить в нас аристотелевскую способность удивляться. Но ошибкой было бы говорить «нас», потому что средний вавилонянин или грек демонстрировали столь же малую склонность удивляться порядку и закону в природе, как и наши среднестатистические современники. Это было и будет признаком истинно научного ума — искать и удивляться неизменной структуре чисел за многообразием форм. (Требуется соответствующее «ожидание», твёрдая уверенность в «смысле» — а «смысл» для нас, с момента рождения высокой цивилизации, означает число и порядок — чтобы открыть периодическую систему элементов или, в дальнейшем, серию Бальмера). Таким образом, великому учёному — например, Галилею, Кеплеру или Ньютону — гораздо проще оценить по достоинству подвиги и мастерство древних математиков, чем сделать это обычному гуманисту во все времена. Ни один профессиональный историк культуры, вероятно, не поймёт интеллектуальную конструкцию разума майя так, как это удалось астроному Гансу Людендорфу.

Не столько огромное число новых фактов, установленных учёными за многие столетия между древностью и XX веком, отделяют нас от мировоззрения великих учёных предков, сколько «обветшавшие» ожидания, правящие нашей эпохой. Задачей Кеплера, живи он сегодня, было бы обнаружить изменённую точку зрения, с которой можно заново открыть Harmonice Mundi в новых масштабах. Но, в конце концов, что есть работа над «формулой общего поля», как не поиски такого установления нового космоса? На этот раз космос, описываемый той грядущей формулой, будет понятным и «смыслообразующим» лишь для лучших математиков, полностью исключая обычных людей, и вряд ли будет «осмысленной» вселенной, какой она была в древности.

Вернёмся к ключевым словам древней космологии: так же, как слова «плоская земля» ни в коей мере не соответствовали фантазиям фанатиков плоской Земли, (которые и ныне наводняют периферию нашего общества, а когда-то в обличии нескольких монахов-проповедников осложняли жизнь Колумбу), так и термин «истинная земля» (или «обитаемый мир») ни в коей мере не обозначал для древних наш физический геоид.

Он относился к поясу Зодиака, двум дюжинам градусов справа и слева от эклиптики, к путям «истинных обитателей» этого мира, а именно — к планетам. Он заключает в себе их различные колебания и сложный узор их путей, а также «дракона», хорошо известного с древних времён, который вызывает затмения, проглатывая солнце и луну.

На зодиакальном поясе есть четыре важные точки, управляющие четырьмя временами года. Именно они, по сути, отмечаются в церковной литургии Quatuor Tempora[2] особыми постами. Они соответствуют двум солнцестояниям и двум равноденствиям. Солнцестояние — это «разворот» солнца на нижней точке зимы и на верхней точке лета. Два равноденствия, весеннее и осеннее, разрезают год на две половинки, с равной длительностью ночи и дня, поскольку являются двумя пересечениями экватора с эклиптикой. Эти четыре точки вместе образуют четыре «столпа», или «угла», того, что называли «четырёхугольной землёй».

Рис. extra
Рис. extra.

Прим. пер.: Я позволил себе сделать эту иллюстрацию к тексту, чтобы читателю было проще понимать, о чём идет речь. Информация о солёном и пресном океанах взята из текста немецкой версии данной книги.

Это важная особенность, которой нужно уделить больше внимания. Мы сказали, что «земля», в самом общем смысле, означала идеальную плоскость, проходящую через эклиптику; между тем мы готовы улучшить это определение: «земля» — это идеальная плоскость, проходящая через четыре точки года, равноденствия и солнцестояния. Поскольку четыре созвездия, восходящие гелиакально в двух точках равноденствий и в двух точках солнцестояний, определяют и очерчивают «землю», то её терминологически называют четырёхугольной (а вовсе не «верят» в её четырёхугольность, как думают о «примитивных» китайцах и прочих). А поскольку созвездия управляют четырьмя углами четырёхугольной земли лишь временно, про такую «землю» вполне правильно сказать, что она погибнет, а новая земля поднимется из вод, с новыми созвездиями, восходящими в четырёх точках года. Вергилий говорит: «lam redit et Virgo...»[3]. (Важно помнить о весеннем равноденствии как опорной точке; это следует из факта, что «новая земля» по терминам должна подняться «из вод». В реальности же, лишь новое созвездие весеннего равноденствия карабкается из моря на сухую землю над экватором, а диаметрально противоположно происходит обратное4). Созвездие, которое прекращает отмечать собой осеннее равноденствие, спускаясь ниже экватора, тонет. Эта «формула» облегчит понимание мифа о Девкалионе, в котором разрушительные волны потопа повернул вспять Тритон, подув в раковину. Раковину изобрёл Айгокерос, то есть Козерог, правивший зимним солнцестоянием в мировую эпоху, когда Овен «вёз» солнце.

В момент Ноль двумя равноденственными «шарнирами» мира были Близнецы и Стрелец, между которыми простиралась арка Млечного пути: оба они двутельные знаки5 — так же, как Рыбы и Дева с колосом пшеницы на двух других углах — чтобы обозначить идею того, что путь (сам Млечный путь) открыт между землёй и небесами, здесь, по пути вверх и по пути вниз, люди и боги могли встретиться в тот Золотой век. Как будет показано позже, исключительное достоинство Золотого века состояло именно в том, что пересечения эклиптики и экватора совпадали с пересечениями эклиптики и Млечного пути именно в Близнецах и Стрельце, с ними обоими, твёрдо «стоящими» на двух углах четырёхугольной земли.

На «вершине» в центре, высоко над «сухой» плоскостью экватора, находилась Полярная звезда. На противоположной вершине, или, скорее, в глубине вод внизу, ненаблюдаемый в наших широтах, находился южный полюс, который считали Канопусом, более яркой звездой среди остальных этой области неба, куда более заметной, чем Южный крест.

Этот краткий очерк древней теории показывает — повторимся — что география в нашем смысле никогда не имелась в виду, речь шла о космографии того рода, что и ныне нужна навигаторам. Птолемей, великий географ античности, ни о чём другом и не помышлял. Его «География» — это набор координат, срисованных с неба и перенесённых на составленную из грубовато выполненных очертаний карту нашего глобуса, с перечнем наземных расстояний, добавленных моряками и путешественниками, чтобы уточнить или подтвердить расположение стран вокруг средиземноморского мира. Эта карта состояла из неточных набросков, поскольку изображала лишь несколько известных стран за пределами средиземноморского региона. Не было показано ничего дальше 16 градусов широты к югу от экватора и 63 градусов — к северу, что соответствовало Исландии. Ничего западнее Канарских островов или восточнее самого восточного города Китая, дуга долготы зафиксирована для простоты на 180 градусах, двенадцать равноденственных часов от одного конца до другого, а между охватываемыми широтами девять равноденственных часов. Много места было оставлено пустым, а границы были назначены, как и полагалось, астрономически. Вот что древние знали после тысячи лет исследований, и вот что они передали Возрождению. Они называли это ойкуменой, «обитаемой землёй».

Можно понять, почему древние, исключительно из астрономических соображений, дали это название зодиакальному поясу, почти той же ширины в градусах, но охватывающему весь земной шар. Мир, космос находился вверху, величественно делая оборот за двадцать четыре часа, и всю звёздную ночь напролёт он был предоставлен космографам для увлечённого изучения. Астрология была в те времена неизбежным следствием астрономии. Математика древних греков была производной от астрономии. Как раз тогда ненасытное любопытство расширило их познания о земле и событиях на ней, что привело к созданию начал нашей науки. Но вскоре после Аристотеля стоики вернулись к восточному образцу и восстановили астрологию. Три столетия размышлений досократиков сообщили им интерес к физике, но с ним некуда было двигаться дальше. У них по-прежнему не было экспериментальной науки в нашем понимании. То, в чём они нуждались, было интерпретацией влияний, в дополнение к тому целому, чем должен быть космос. Физика стоиков была соблазнительной презентацией теории поля, но это была подделка. Выйти из этой затеи не могло ничего, поскольку истинные импликации древнего космоса, не меньше, чем импликации платоновские, были несовместимы с чем-либо, о чём может помыслить наша физика. В физике стоиков нет никакого простого определения места, никакого аналитического пространства.

Необходимо уразуметь раз и навсегда, что пропасть между древним миром и нашим так же обширна, как сама наука. Чудеса точности и расчёта не в состоянии её преодолеть. Только астрономической карте это было по силам. Уайтхед коротко резюмировал: «Наша наука была основана на простом определении места и ошибочно размещённой конкретике». Современная физика обратила первоначальные слова в вопросы. Для Ньютона они имели силу основания: «Ни один человек, наделённый способностью рационального понимания, не поверит, что вещь действует, когда это не так». Ньютон сам же и поставил первый вопрос, создав теорию гравитации — математически неопровержимую, физически необъяснимую. Он мог лишь принять её: «Я её не понимаю, и не буду измышлять гипотез», ответ пришёл лишь с Эйнштейном. Он дошёл до чисто математической рационализации, покончившей с простым определением места и конкретностью, вместе взятыми. Доктрина Декарта лежит в руинах.

Тем не менее, разум цивилизованного человека неуклонно цеплялся за другие принципы, как равноценные здравому смыслу. Это был типичный случай привычки, превратившейся во вторую натуру. Рождение экспериментальной физики стало решающим фактором в этой перемене. Подобного здравого смысла не было в стародавние времена, когда время было единственной реальностью, а пространство ещё ждало, когда его откроет или изобретёт Парменид после 500 г. н. э.6 Задачей после этого стало восстановление полностью потерянной науки далёкого прошлого, связанной с также утраченной культурой — той, в которой антропологи увидели лишь невежественного «первобытного человека». Это как если бы легендарный «затонувший собор» вынырнул из доисторических времён со всё ещё звонящими колоколами[4].

Проблема также была ясна: та потерянная наука, чрезвычайно сложная, не имела «системы», систематического ключа, который мог бы стать базисом для обучения. Она существовала до того, как о системах могли подумать. Она была, повторимся, спонтанно возникшим «Искусством фуги». Вот почему нам понадобилось так много лет, чтобы её проработать.

Видение вселенной древними, похоже, исключало все идеи о земле, подвешенной или парящей в пространстве. Так это или нет, на самом деле, невозможно решить до сих пор: в Индии имеются необычные слухи о бесчисленных «яйцах Брахмы», то есть, о сферах наподобие нашей. Маори Новой Зеландии утверждали, как и пифагорейцы до них, что у каждой звезды есть горы и равнины, и что они обитаемы, как земля. Варахамихира (V век н. э.) даже утверждал, что земля подвешена между магнитами7. В настоящий момент следует продолжать считать, что земля просто была центром мира и сферой, и что не было и следа галилеевского релятивизма, который так естественен для нас и вызывает столько проблем в движении. Греки всё ещё были во власти старой идеи, но уже сомневались в ней. В движении пребывало небо, ⟨а не земля⟩. Но вопросы о небе порождали новые, сложные для понимания проблемы. Величайшей из них, конечно, было медленное движение сферы фиксированных звёзд на протяжении Великого года, длящегося 26 000 лет.

Греческие астрономы имели достаточно инструментов и данных, чтобы обнаружить это чрезвычайно медленное движение, и они видели, что оно происходит со всем небом. Гиппарх в 127 г. н. э. назвал это «прецессией точек равноденствия». Есть существенные причины считать, что он лишь заново открыл то, что уже было известно примерно за тысячу лет, и на чём в древнюю эпоху строили долговременные расчёты времени. Современные археологи оказались крайне невосприимчивы к этой идее, поскольку выпестовали в себе первозданное неведение об астрономической мысли, некоторые из них на самом деле находятся в неведении и о самой прецессии. Разрыв между двумя культурами начинается прямо здесь. Но помимо этого, хоть учёные и цепляются единодушно за принятые соглашения о темпах исторической эволюции, они во многом не согласны друг с другом, когда нужно детально оценить данные. Вердикт по поводу знакомства древних ближневосточных астрономов с прецессией зависит, на самом деле, от случайных факторов: а именно, от разных учёных мнений по поводу сложности этой задачи. Эрнст Дитрих, например, сказал, что не следует ожидать особых астрономических познаний от месопотамцев, живших примерно за 2000 лет до н. э. «Вероятно, у них были лишь поверхностные знания о движении солнца и луны. Так что, если мы изучим простые, легко наблюдаемые движения, с помощью которых можно выработать хронологические детерминанты, имея очень мало математических знаний, то мы найдём лишь прецессию»8. Был ещё образованный итальянский церковный сановник Доменико Теста, который ухватился за этот курьёзный аргумент, чтобы доказать, что мир был создан ex nihilo[5], как описано в первой книге Пятикнижия Моисея, что предположительно произошло около 4000 г. до н. э. Если считать, что у египтян была многотысячелетняя история, то кто, спрашивал он, мог не знать о прецессии? «Даже уборщики их обсерваторий должны были бы знать»9. А стало быть, время не могло начаться ранее 4000 г. до н. э., что и требовалось доказать.

Сравнение только что процитированных взглядов с теми, которых придерживается большинство современных учёных, показывает, что чьи-то собственные субъективные мнения о том, что легко, а что сложно, не могут быть самой надёжной основой для серьёзной историографии науки. Как однажды заметил Ганс Людендорф, ошибочно подходить к астрономии майя, начиная с предвзятых убеждений о том, что майя могли знать, а чего они, по всей видимости, знать не могли: напротив, следует делать выводы только из данных, полученных из записей и кодексов10. То, что это приходится явно подчёркивать, говорит о постоянном снижении уровня научной этики.

Сейчас мы знаем о прецессии как о малом отклонении нашего земного шара, совсем незначительном. Как говорил американский солдат, затерянный в глубинах отчаяния джунглей, когда его друзья искали спасения в дневном сне: «Когда я закрываю глаза, то вижу лишь спину мула. То же, когда не закрываю». Это похоже на нынешнее видение реальности. Сегодня прецессия — твёрдо установленный факт. Пространственно-временной континуум на него не влияет. Нынче это лишь скучное усложнение. Оно утратило причастность к нашим делам, в то время как прежде это было единственным величественным вековым движением, которое учитывали наши предшественники, когда искали великий цикл, способный влиять на всё человечество в целом. Но тогдашние предки были астрономами и астрологами. Они верили, что скольжение солнца вместе с точкой равноденствия влияло на структуру космоса и определяло последовательность мировых эпох под разными зодиакальными знаками. Они нашли большой колышек, на который подвесили свои мысли о космическом времени, приводящем всё в предопределённый порядок. Сегодня тот порядок утратил силу, как и сама идея космоса. Осталась лишь история, которую удачно определили как «одна хрень за другой»[6].

И всё же, будь история действительно понимаема в этом банальном, по мнению большинства, смысле, а именно как «вещи, случающиеся последовательно с одной и той же группой людей», мы должны были бы быть богаче, чем сейчас, когда почти не осмеливаемся признать предположение, с которого начинается эта книга — что наши предки из высоких и далёких времён обладали умами, равноценными нашим, и были способны действовать рационально — всегда с учётом подручных средств. Говорить об этом уже означает отказ от привычки, которая стала второй натурой.

Когда-нибудь нынешний период смогут назвать дарвинистским, так же, как мы говорим о периоде ньютонизма двумя веками ранее. Простая идея эволюции, которую больше не считают нужным проверять, простёрта как тент над всеми теми веками, что ведут от примитивизма к цивилизации. «Постепенно», говорят нам, «шаг за шагом» люди создавали всякие разные искусства и ремёсла, пока не оказались на свету истории.

Эти усыпляющие слова «постепенно» и «шаг за шагом», повторяемые непрестанно, нацелены на прикрытие невежества, которое одновременно и чудовищно, и поразительно. Кто-то может пожелать копнуть дальше: а какие шаги? Но его тут же убаюкают, затопят и одурманят «постепенностью» всего процесса, которая в лучшем случае является банальностью, годящейся лишь для успокоения ума, поскольку никто ведь и не собирался представлять цивилизацию, возникшую от удара грома.

Ключ мог бы отыскаться в гениальном продукте телевидения, появившемся несколько лет назад и посвящённом проблеме Стоунхенджа. Посредством могущественных технологий вездесущности различные авторитеты были вызваны к экрану, чтобы обсудить возможное значение астрономического визирования и многоугольников, открытых в древнем мегалите начиная с 1906 года, когда сэр Норман Локьер, известный астроном, опубликовал результаты своего первого исследования. От археологов до астрономов, все специалисты выражали сомнение и удивление, вплоть до последнего — выдающегося археолога, который работал на самом монументе в течение многих лет. У него были самые капитальные сомнения. Как можно не понимать, сказал он, что строители Стоунхенджа являлись варварами, «вопящими варварами», которые были, по меньшей мере, совершенно неспособны к разработке сложных астрономических циклов, тем более годами? Неточные совпадения должны быть результатом случайности. И вслед за тем, с извращённой иронией, солнце зимнего солнцестояния появилось на экране, восходящее точно позади Пяточного камня, как и предсказывалось. «Простые» совпадения, фактически, оказались исключены, когда Джеральд Хокинс, юный астроном, не интересующийся историческими проблемами, прогнал положения ⟨мегалитов⟩ через компьютер и обнаружил больше визиров, чем можно было мечтать. Это был общий парадокс. Воющие варвары, раскрашивавшие лица синей краской, должны были знать об астрономии больше, чем гарантируют их нравы и правила поведения за столом. Ленивое слово «эволюция» закрыло нам глаза на сложность прошлого.

Этот ключевой термин «постепенность» следует понимать как применимый к совсем иной временной шкале, нежели та, что предполагается историей человечества. В её контексте вся человеческая история целиком, даже возникновение рас — лишь эволюционный эпизод. В этой «целостности» кроманьонец — последнее звено ⟨в цепи⟩. Вся история первобытного общества — вспышка в последнюю минуту.

Но в то время, как биологи ещё сомневались, нечто великое вышло на сцену, появившись из неожиданных областей. Сэр Джеймс Джордж Фрэзер был очень уважаемым классическим учёным, который, редактируя «Описание Эллады» Павсания, был впечатлён числом верований, обычаев, культов и суеверий, распространённых в классических ландшафтах Греции классических времён. Это подвигло его на более глубокие поиски в полузабытых пластах истории, из чего и возникла его «Золотая ветвь». Историк стал этнологом и расширил свои исследования до всего земного шара. Внезапно открылся доступ к огромному количеству материала, говорящему о культах плодородия как универсальной форме древнейшей религии, и о первобытной магии, связанной с ними. Это оказалось гумусом, из которого выросла цивилизация — простые божества времён года, бестолковое множество крестьян, совокупляющихся на пашне и придумывающих ритуалы плодородия с человеческими жертвоприношениями. В дополнение к этому в политических кругах появилось видение войны как свойственной человеческой природе, и при этом облагораживающей — закон естественного отбора, применённый к нациям и расам. Таким образом, много материала и истории пошло на постройку храма эволюционизма. Но покуда теория продвигалась дальше, её возвышенные аспекты стали ослабевать; психоанализ надвигался, как приливная волна. И если борьба за жизнь (и религии жизненной силы) могут объяснить столь многое, то бессознательное может объяснить всё. Как нам сегодня слишком хорошо известно.

Тем самым универсальная и единообразная концепция постепенности разрушила сама себя. Эти ключевые слова («постепенность» и «эволюция») впервые пришли из наук о земле, где у них было точное значение. Кристаллизация и горсты, выветривание и геосинклинали — результат постоянного действия сил в соответствии с физическими законами.

Они поставили декорации для великого сценария Дарвина. Когда речь идёт об эволюции жизни, термины становятся менее точными по смыслу, хотя всё ещё приемлемыми. Генетика и естественный отбор выступают в качестве закона природы, а события определяются бросками игральных костей на протяжении веков. Но мы многого не можем сказать о конкретной форме — как и почему она получилась, равно как и о том, где разделились виды, типы, культуры. Эволюция животных остаётся всеобъемлющей исторической гипотезой, поддерживаемой достаточным количеством данных — и отсутствием какой-либо альтернативы. В развёрнутой форме она поднимает страшное множество вопросов, на которые у нас нет ответов. Наше невежество по-прежнему необъятно, но это и не удивительно.

А затем мы приходим к истории, и снова возникает идея эволюции, появляясь как нечто естественное, с утратой масштаба. Продолжается разрастание правдоподобных идей, их поток со времён Спенсера незримо поддерживается «законом природы». Всё это остаётся в рамках неизученного вида натурфилософии. Поскольку, если мы остановимся и подумаем, то согласимся, что в вопросе человеческой «судьбы» органическая эволюция завершилась до того, как история, или даже предыстория, началась. Мы находимся на другой временной шкале. Уже не природа воздействует на человека, а человек на природу. Людям нравится думать об общем постоянстве законов, относящихся к нам. Но человек сам себе закон.

Скользя на сёрфе общего «эволюционизма», Эрнст Геккель и его верные последователи предложили решить «мировые загадки» раз и навсегда. Рудольф Вирхов11 снова и снова предупреждал о злом «обезьяньем ветре», дующем повсюду; он напоминал своим коллегам об индексах выкопанных «доисторических» черепов и указывал на неизменный объём мозга в распоряжении вида Homo sapiens, но его современники не придали значения его увещеваниям; и менее всего — гуманисты, которые, не моргнув глазом, применили строго биологическую схему эволюции организмов к культурной истории отдельного вида Homo sapiens.

Историки грядущих веков могут всех нас объявить сумасшедшими из-за того, что такой невероятный просчёт не был сразу же замечен и опровергнут с соответствующей решимостью. Ошибочно приняв культурную историю за процесс постепенной эволюции, мы лишили себя всех разумных представлений о природе культуры. И, само собой разумеется, ещё более современная привычка к замене «культуры» «обществом» перекрыла последнюю тропинку к пониманию истории. Наше невежество не только осталось чудовищным, но и много о себе возомнило.

Беглый взгляд на некоторые Pensées[7] в состоянии показать пропасть, зияющую между нами и серьёзным мыслителем тех золотых деньков перед эпидемией «эволюции». Вот о чём спрашивал Паскаль: «Что такое наши врождённые принципы, как не принципы обычая? В детях они есть то, что получено из привычек их отцов, как охота у животных. Разные обычаи становятся причиной разных врождённых принципов». И: «Обычай — вторая натура, которая уничтожает первую. Но что есть натура? И разве не является обычай натуральным? Я сильно опасаюсь, что натура сама по себе — лишь первый обычай, так же, как обычай — вторая натура»12.

Подобного вопроса, точно направленного в действительно проблемные точки, было бы достаточно, чтобы искрошить социальную антропологию пару столетий назад, а также антропологическую социологию.

Будучи прекрасно осведомлены об узле пугающих проблем, порождённых выводами наисовременнейшей нейрофизиологии (постепенная сборка микронейронов в мозгу после рождения и т.д.), мы вовсе не уполномочены измышлять гипотезы, идущие дальше утверждения, что ведущий ум, который рано или поздно пожелает сформировать новую философскую антропологию, заслуживающую такого названия, и даст объяснения всем новым предпосылкам, столкнётся с теми же несколькими вопросами Паскаля.

Также нужно сказать несколько слов о коренной проблеме множества недоразумений, а именно: о переводе. Большинство текстов были записаны — если они вообще были записаны — на несходных и полузабытых языках далёкого прошлого. Задачу перевода взяла на себя гильдия преданных, узкоспециализированных филологов, которым пришлось воссоздать словари и грамматики тех языков. Было бы бестактным игнорировать их усилия, но нужно принимать в расчёт несколько слоёв ошибок: 1) личные или систематические ошибки, возникающие из их предубеждений и глубоко укоренившихся предрассудков их эпохи (психологических и философских); 2) само строение нашего языка, устройство архитектуры нашей вербальной системы, о которой знают очень немногие. Когда-то Ирвин Шрёдингер написал великолепную статью под названием: «Существуют ли квантовые скачки?», обнажившую множество подобных недоразумений внутри хорошо разработанной области современной физики13. А ещё всё это связано с одним крупным источником ошибок, происходящим от недооценки мыслителей далёкого прошлого. Мы инстинктивно отвергаем идею, что пять-десять тысяч лет назад вполне могли существовать мыслители уровня Кеплера, Гаусса или Эйнштейна, работавшие с тем, что было у них под рукой.

Другими словами, мы должны отнестись к языку серьёзно. Неточный язык обнаруживает недостаток точности мысли. Мы научились всерьёз принимать язык Архимеда или Эвдокса просто потому, что он напрямую переводится в современные формы мысли. Это следует распространить на формы мысли, внешне предельно отличные от наших. Рассмотрим ту грандиозную попытку в отношении языка иероглифов, что воплощена во внушительном «Словаре египетского языка» Эрмана и Грапова. На простое наше слово «небо» он даёт тридцать семь терминов, нюансы которых остаются на усмотрение переводчика и используются в соответствии с его убеждениями. Поэтому детальные инструкции в «Книге мёртвых», касающиеся небесного путешествия души, превращаются переводом в «мистический» жаргон, и их можно рассматривать лишь как священную тарабарщину. С другой стороны, современные переводчики столь непоколебимо верят в своё собственное изобретение, согласно которому подземный мир должен найтись внутри земного шара — а не на небе — что даже 370 специфичных астрономических терминов не заставят их поколебаться.

Один маленький пример может показать способ, каким «улучшают» тексты. В надписях Дендеры, опубликованных Дюмихеном[8], богиня Хатор названа «госпожой всех радостей». В одном месте Дюмихен добавляет: «Буквально... „Госпожа всех сердечных циклов“»14. Это не значит, что египтяне открыли кровообращение. Но определяющий знак для «сердца» часто изображается как грузик на конце отвесной линии хорошо известного астрономического или наблюдательного прибора мерхет15. Очевидно, «сердце» — это нечто очень узкое по смыслу, наподобие «центра тяжести»16. А это может увести уже в несколько ином направлении. Арабы хранили имена для Канопуса — помимо названия Кальб ат-тайман[9]17: Сухейль эль-вазн[10], Canopus Ponderosus[11] — имя, немедленно объявленное экспертами бессмысленным, но которое вполне могло принадлежать древней системе, где Канопус был грузом на конце отвесной линии, что и подобало его важной роли как «тяжёлой звезде» на Южном полюсе «нижних вод». Вот цепочка предположений, которые могут быть верны, а могут и не быть, но допустимо её проверить, а из варианта перевода «госпожа всех радостей» не следует никаких предположений. Эту фразу можно расценивать как утверждение, что Хатор (Hathor = Hat Hor, «Дом Гора») «управляет» обращением определённого небесного тела (намекает ли это на Канопус или нет) или, если мы можем доверять переводу слова «всех», то вращением всех небесных тел. Что касается отождествления «правящей госпожи», то наибольшая вероятность говорит в пользу Сириуса, но и Венеру нельзя исключать; в Мексике Венеру тоже называют «сердцем земли». Читателю предлагается самостоятельно вообразить, к какому искажению толкования египетской интеллектуальной жизни должны были привести тысячелетия подобных псевдопримитивных или поэтических интерпретаций.

Проблема астрологии — Величайший разрыв между древней мыслью и современной обнаруживается в использовании астрологии. Здесь не имеется в виду общая или судебная астрология, вновь ставшие модой и капризом невежественной публики, бегством от официальной науки, а для толпы — разновидностью чёрной магии, весьма престижной, но с принципами, которые столь же непостижимы. Нужно вернуться в древние времена, ко вселенной в полном неведении о нашей науке и экспериментальном методе, на котором она основана, неведении об ужасном искусстве разделения, обособляющем проверяемое от непроверяемого. Это было время, изобилующее иным знанием, позже утерянным, искавшим другие принципы. Оно подарило прошлому лингва франка, общепонятный язык. Упомянутое знание касалось космических соответствий, нашедших своё подтверждение и печать истины в специфическом детерминизме, возможно — сверхдетерминизме, подверженности силам, абсолютно нелокализованным. Прелесть и строгость Числа вынуждали, чтобы соотношения были точны во множестве форм (Кеплер в этом смысле — последний из Древних). Множественность взаимосвязей, подмеченных или понятых интуитивно, навела на идею, в фокусе которой вселенная выглядела детерминированной не на одном, но на многих уровнях сразу. Это была сигнатура «панматематической идеации»[12]. Такая идея вполне могла привести к предустановленной гармонии на бесконечном числе уровней. Лейбниц показал нам, как далеко это может зайти при наличии современных инструментов: вселенная, постигаемая нацело, завершённая, с индивидуальными судьбами для всех времён, «излучениями» божественного разума. Некий доисторический или протоисторический пифагорейский Лейбниц, чьё существование можно представить, вполне мог бы лелеять ту же несбыточную мечту, приближаясь к пределу более простодушно, чем наш исторический мудрец.

Как только власть отдана Числу, с такой позиции становится возможна вся логика. Fata regunt orbem, certa stant omnia lege[13]. Единственным мыслителем античности, который мог устоять против подобного искушения, был Аристотель, поскольку он считал, что формы в начале были только потенциальными и актуализировались только в процессе своего жизненного пути, таким образом, проживая свою судьбу индивидуально. Но это потому лишь, что Аристотель отрицал математику с самого начала. У него имелись основания для противоположной ей универсальной синхроничности (это слово и идею изобрёл Карл Густав Юнг, заменив пространство временем, что продолжает доказывать: у древней схемы жизней больше, чем у кошки). Однако здесь Данте снова служит доказательством, ведь он, посредством «колдовского искусства»[14] (как его называл простой люд), прокладывает единый маршрут — или, быть может, лучше было бы сказать cheminement de la pensée[15] — между двумя мировыми эпохами. Аристотелевский по своей сути, пропитанный дисциплиной томизма, а стало быть, унаследовавший антиматематичность, дух его в своих границах истолковывает звёзды в пифагорейских значениях. Входя в царство небесное, он встречает друга и некогда товарища по разгульной и романтичной юности, Карла Мартелла («Рай», VIII. 34–37), который говорит ему, что такое быть избранным: «В одном кругу, круженье и алчбе / Наш сонм с чредой Начал небесных мчится, / Которым ты сказал, в земной судьбе: / "Вы, чьей заботой третья твердь кружится"». «Божественная комедия» — одна из ранних поэм Данте, самая знаменитая, и к небесным умным Силам она относится в духе безграничного платонического преклонения. Прохождение его песни через три царства покажет, как его всё сильнее охватывают платонические гармонии, так же, как он мечтал в юности, и фактически подтвердит его веру в астрологию как божественный дар, хранящий природу в упорядоченности. Таким образом, требования обеих доктрин были сохранены: классификация природы по родам и видам (Аристотель) и свободное саморазвитие (Фома Аквинский) — в духе плотиновского компромисса под сенью «Гармонии сфер». Таково было собственное непревзойдённое «колдовское искусство» Данте.


  1. «Всесильные странники, неизменные звёзды...» Валери, «Юная Парка» 

  2. В оптике «голограмма» — результат интерференции света с самим собой; то есть все точки изображения отображаются так, будто на каждую точку «смотрит» каждый источник света. 

  3. D. Zahan and S. de Ganay, Etudes sur la cosmologie des Dogon // Africa 21 (1951) — Р. 14. 

  4. В сходном смысле Тримальхион Петрония говорит о месяце мае: totus coelus taurulus fiat[16]

  5. Эти созвездия изначально были названы «двутельными» по причинам, весьма отличным от тех, что даёт Птолемей в «Тетрабиблосе» 1.11. 

  6. См. G. de Santillana, Prologue to Parmenides, в Reflections on Men and Ideas [1968] — Р. 82—119. 

  7. Pancasiddhantika, гл. XII (Thibaut trans., стр. 69): «Круглый шар земли, состоящий из пяти элементов, пребывает неизменным в пространстве посреди звёздной сферы, как кусок железа, подвешенный между магнитами». 

  8. Gibt es astronomische Fixpunkte in der ältesten babylonischen Chronologie? // OLZ 15 (1912), col. 104. 

  9. Il Zodiaco di Dendera Illustrato (1822) — Р. 17. 

  10. Zur astronomischen Deutung der Maya-Inschriften // SPAW (1936) — Р. 85. 

  11. В нескольких своих обращениях на Versammlungen deutscher Naturforscher und Arzte[17]

  12. Pensées, nos. 92, 93 (Trotter trans. (1941), — P. 36). [18] 

  13. British Journal for the Philosophy of Science 3 (1952) — Р. 112 f. 

  14. Hon-t, rer het-neb; см. J. Dumichen, Die Bauerkunde der Tempelanlagen von Edfu // Aeg. Z. 9 (1871) — Р. 28. 

  15. «мерхет», букв. «инструмент познания», представлял собой простую деревянную перекладину со шнуром и гирей. 

  16. См. Ägyptisches Wörterbuch — V.2, P. 55f: «знак сердца (ibid.) выражает в общем смысле „середину, центр“». 

  17. S. Mowinckel, Die Sternnamen im Alten Testament (1928) — Р. 12. 


  1. цилиндр или прямоугольник мира

  2. четырёх времён года

  3. Дева уже возвращается...

  4. Здесь упоминается французская легенда о городе Ис. В России есть схожая легенда про Китеж.

  5. из ничего

  6. one damn thing after another

  7. Мысли

  8. Johannes Dumichen

  9. Kalb at-taiman, «сердце юга»

  10. Suhail el-wezn

  11. тяжеловесный Канопус

  12. идеация — процесс формирования идей

  13. Рок правит миром, все вещи подчинены установленному закону

  14. Gramarye (грамари) — средневековое слово, означающее «магию, колдовство»

  15. ход мысли

  16. всё небо превращается в маленького тельца

  17. Ассамблеях немецких естествоиспытателей и врачей

  18. Ср. с рус. пер. (Блез Паскаль «Мысли», изд. REFL-BOOK, 1994 г. стр. 305): «что такое наши врожденные понятия, как не понятия привычные? Разве дети не усваивают их от родителей, как животные - умение охотиться? Противоположные привычки порождают противоположные врожденные понятия». И: «Привычка - наша вторая натура, и она-то меняет натуру первоначальную. Но что такое человеческая натура? И разве привычка не натуральна в человеке? Боюсь, что эта натура - наша самая первая привычка, меж тем как привычка - наша вторая натура»