Мельница Гамлета

эссе, исследующее истоки
человеческого знания
и его передачу
через миф

Введение

Неразбивающиеся оковы, которыми сковали Великого Волка Фенрира, были хитро скованы Локи из: звука кошачьих шагов, корней скалы, бороды женщины, дыхания рыбы, слюны птицы.
Снорри Стурлусон, «Эдда»

Toute vue des choses qui n’est pas étrange est fausse[1].
Valéry

Этот текст — всего лишь эссе, другими словами, проба, набросок. Первая разведка царства, почти не исследованного и не отмеченного на карте. Откуда ни зайди, окажешься пойманным ошеломляющей сложностью, образующей круг — как в лабиринте — потому что здесь не работает дедукция в абстрактном смысле, зато имеется сходство с организмом, закупоренном в себе, а ещё больше — с монументальным «Искусством фуги».

Фигура Гамлета в качестве подходящей отправной точки пришла случайно. Много иных путей, изобилующих странными символами и манящих великими образами, предлагали себя, но выбор пал на Гамлета, потому что он привлёк внимание к возможностям по-настоящему индуктивного исследования «заезженных» текстов, и был единственным, кому так повезло с литературной обработкой. Это хорошо знакомый нам персонаж, неоднозначность и неопределённость, мучительный самоанализ и хладнокровная интуиция которого предвосхищают современный ум. Его личная драма такова, что он должен был не только стать героем, но ещё и попытаться избежать роли, предназначенной ему Судьбой. Его ясный интеллект оставался выше конфликта мотивов. Иначе говоря, у него было воистину современное сознание. И всё же этот персонаж — первый несчастный интеллектуал, ставший благодаря поэту одним из нас — скрывает легендарное в прошлом существо, и его особенности предопределены, подготовлены существовавшими долгое время мифами. Вокруг него — нуминозная аура, и много ключей вело к нему. Но всё же неожиданностью было обнаружить за этой маской древнюю и всеохватную космическую силу, изначального творца легендарной первой эпохи нашего мира.

Тем не менее, во всех своих обличьях он оставался, на удивление, самим собой. Изначальный Амлоди[2], как звучало его имя в исландской легенде, демонстрирует всё ту же характерную меланхолию и высокий интеллект. Это всё так же сын, решивший мстить за отца, произносящий загадочные и неотвратимые истины, неуловимый посыльный Рока, который должен отступить сразу, как только завершится его миссия, и оказаться вновь забытым в тайном убежище в глубинах времени, частью которого он является: Повелитель Золотого века, Король Былого и Грядущего.

Эссе последует за ним, уходя всё дальше от начальной точки: от Нортлэнда к Риму, оттуда в Финляндию, Иран и Индию; вне всякого сомнения, он явится снова в полинезийских легендах. Множество иных Господств и Сил материализуются, чтобы придать ему форму в рамках соответствующего порядка.

В грубых и ярких древнескандинавских образах Амлоди представлялся владельцем мельницы, которая в своё время молола мир и изобилие. Позже, во времена разрушения, она молола соль; в итоге опустилась на дно морское, а ныне перемалывает скалы и песок, создавая огромный водоворот, Мальстрим (т. е. «мелющий поток» от глагола mala — «молоть»), который, предположительно, является путём в «царство мёртвых». Этот образ, по всем признакам, символизирует астрономический процесс, вековое перемещение солнца через знаки зодиака, которое определяет «мировые века», каждый из которых исчисляется тысячами лет. Каждый «век» приносит с собой мировую эру, Сумерки Богов. Великие структуры рушатся; опрокидываются столпы, что поддерживали гигантское строение; потопы и катаклизмы возвещают формирование нового мира. Образ мельницы и её владельца в другом месте уступил образам более сложным, более связанным с небесными событиями. В мощном уме Платона персонаж выступает как Deus Faber, Демиург, который создал небеса; но даже Платон не сумел избежать переданной по наследству идеи о катастрофах и периодическом отстраивании мира заново.

Традиция покажет, что меры нового мира обретались в глубинах небесного океана и настраивались мерами сверху, которые диктовались «Семью Мудрыми», как их чаще всего загадочно называют в Индии и других местах. Они являются семью звёздами Большой Медведицы, которые нормативны во всех космологических ориентировках по небесной сфере. Эти наиболее влиятельные звезды Крайнего Севера на удивление систематически связываются с тем, что считается деятельными силами космоса, то есть, планетами, поскольку они движутся в различных расстановках и конфигурациях вдоль зодиака. Древние пифагорейцы на своём конвенциональном языке называли двух Медведиц «Руками Реи» («Госпожи, вращающей Небо»), а планеты — «собаками Персефоны, повелительницы Преисподней». Далеко на юге таинственный корабль Арго со своей Лоцманской звездой владел глубинами прошлого; а Млечный путь был «Мостом вне Времени». Эти представления, по всей видимости, были общепринятой доктриной в век, предшествующий истории на всём «поясе высоких цивилизаций» земного шара. Также они кажутся порождёнными великой интеллектуальной и технологической революцией позднего неолитического периода.

Яркость и богатство, совпадение деталей в этой совокупной мысли ведут к заключению, что всё это имело источник на Ближнем Востоке. Очевидно, что это указывает на распространение идей в степени, едва ли одобряемой в современной антропологии. Но эта наука, хоть и раскопала изумительное множество деталей, породила, через их посредство, современную эволюционную и психологическую склонность к забыванию о главном источнике мифа, который был астрономией — Царской Наукой. Эта забывчивость сама есть последний поворот событий — едва лишь вековой давности. Сегодня эксперты-филологи рассказывают нам, что Сатурн и Юпитер — это имена неопределённых божеств, подземных или атмосферных, перенесённые на планеты в «поздний» период; они обстоятельно разбирают фольклорные первоисточники и «поздние» производные, не подозревая, что планетные периоды, сидерический и синодический, были известны и повторялись бесчисленными способами празднования, традиционными уже в архаические времена. Если учёный так и не узнал эти периоды даже из элементарной науки, то он не в лучшем положении, чтобы распознать их, когда они возникают в его материале.

Древние историки были бы ошеломлены, скажи им кто, что очевидные вещи стали недостойны внимания. Аристотель с гордостью утверждал, что, как известно, боги были первоначально звёздами, даже если распространённая фантазия позже затемнила эту истину. При всём его недоверии к прогрессу, он был убеждён, что это знание останется неизменным. Он не мог и подумать, что В. Д. Росс, его современный редактор, снисходительно прокомментирует: «Это исторически неверно». Однако, мы знаем, что Saturday и Sabbath имеют отношение к Сатурну точно так же, как Wednesday и Mercredi — к Меркурию. Такие имена стары, как время, как планетная гептаграмма харранцев. Их источник уводит в куда более древние времена, чем «Греческая филология» профессора Росса. Исследования великих и дотошных учёных, таких, как Иделер, Лепсиус, Хвольсон, Болл и, ранее, Атанасиус Кирхер и Петавий, если бы только их внимательно прочитали и заметили, преподали бы несколько соответствующих уроков историкам культуры, но интересы сместились на другие цели, как можно видеть в современной антропологии, которая выстраивает собственную идею о «первобытном» ⟨человеке⟩ и о том, что за этим последовало.

В самом ненаучном из письменных источников — Библии — ещё можно прочитать, что Бог упорядочил все вещи по числу, весу и мере; древние китайские тексты говорят, что «флейты и Календарь взаимосвязаны столь тесно, что между ними не просунуть и волоска»[3]. Современный человек такой текст совершенно не воспринимает. Однако, подобные высказывания обнаруживают мир обширной и твёрдо установленной сложности, бесконечно отличный от нашего. Но современные специалисты, ослеплённые популярной фантазией, убеждены, что они выше всего этого — критики, чуждые всякого вздора и ужасно мудрые.

В 1959 году я писал:

Пыль веков давно уже лежала на останках той великой, всемирно известной архаической конструкции, когда на сцене появились греки. Однако что-то из неё выжило в традиционных ритуалах, мифах и сказках, больше никем не понимаемых. Взятые буквально, они развились в кровавые культы плодородия, основанные на вере в тёмную универсальную силу амбивалентной природы, которая, похоже, сейчас полностью завладела нашим вниманием. Тем не менее, изначальные основы этой конструкции, сохранённые почти неповреждёнными в поздней мысли пифагорейцев и Платона, смогли снова вспыхнуть.

Но они — лишь дразнящие и мучающие фрагменты потерянного целого. Они наводят на мысль о тех «туманных ландшафтах», на которые китайские художники были мастера, где в одном месте виднеется скала, в другом — конёк крыши, где-то ещё — верхушка дерева, оставляя всё прочее воображению. Даже когда код получен, когда техника известна, мы не можем полагать, будто измерили мысль наших далёких предков, облачённую в их символы.

Их слова уже не слышны
По прошествии многих веков...[4]

Мы полагаем, что ныне обладаем осколком этого кода. Мысль в основе тех конструкций высоких и далёких времён весьма возвышенна, даже если формы странные. Теория по поводу «возникновения мира», похоже, подразумевает разбитую на части гармонию, некий род космогонического «первородного греха», из-за которого окружность эклиптики (с зодиаком) была наклонена относительно экватора, и возникли циклы перемен.

Это не значит, что архаическая космология явит какие-либо великие физические открытия, однако она требовала удивительных подвигов концентрации и расчёта. Что она сделала, так это очертила единство вселенной, и с помощью человеческого ума достигла её отдалённейших пределов. Воистину, человек делает то же самое сегодня.

Эйнштейн говорил: «Самое непостижимое в мире то, что он всё-таки постижим». Человек не сдаётся. Когда он открывает далёкие галактики за миллионы, а квазарные радиоисточники — за биллионы световых лет, и это ставит в тупик его теории, то он счастлив, что смог достичь этих глубин. Однако он платит ужасную цену за подобные достижения. Астрофизика обретает всё более и более грандиозные масштабы, теряя почву под ногами. Человек же, оставаясь человеком, не может этого делать. В глубинах пространства он теряет себя и всё понятие о своей важности. Ему не приспособиться к концепциям современной астрофизики, не доведя себя до шизофрении. Современный человек столкнулся лицом к лицу с невообразимым. Древний человек, всё-таки, сохранял твёрдую власть над мыслимым, устанавливая рамки внутри своей вселенной с её эсхатологией и чередованием времён, что было ему понятно и сберегало некую участь для его души. Однако это была чудовищно огромная теория, без уступок простым человеческим чувствам. Она тоже простирала разум за пределы выносимого, но не разрушала роли человека в космосе. Это была безжалостная метафизика.

Не снисходительная вселенная и не мир сострадания. Определённо, нет. Безжалостный, как звёзды на своих путях, miserationis parcissimae[5], как говорили римляне. Но как бы то ни было, этот мир не был невнимателен к человеку, в нём находилось место всему — по праву, а не только статистически; где ни один воробей не мог упасть незамеченным, и где даже отвергнутый из-за своих ошибок не обрекался на вечные муки; потому что порядок Числа и Времени был общим порядком, сохраняющим всё, и все были его членами — боги и люди, животные, деревья и кристаллы, и даже абсурдные странствующие звёзды — все подчинялись закону и мере.

Это то, что было известно Платону, ещё способному говорить на языке древнего мифа. Он привёл миф в согласие со своей мыслью, коль скоро построил первую современную философию. Мы доверяем его подсказкам, как вехам, даже в тех случаях, когда он открыто признается, что говорит «не вполне серьёзно». Платон дал нам первое практическое указание; он знал, о чём говорил.

За Платоном стоит впечатляющая крепость доктрины, приписываемой пифагорейцам; некоторые из её формулировок грубоваты, но изобилуют удивительным содержанием древней математики, породившей науку и метафизику, расцвет которых пришёлся на платоновское время. От неё пришли такие слова, как «теорема», «теория» и «философия». Она, в свою очередь, опирается на то, что могло бы быть названо протопифагорейской фазой, распространившейся по всему Востоку, но с центром в Сузах. А потом снова появилось нечто иное: абсолютный числовой расчёт Вавилона. Из совокупности всего и появился этот странный принцип: «Вещи суть числа». Раз уж ухвачена нить, ведущая в прошлое, то проверка поздних доктрин, с их собственным историческим развитием, заключается в сличении их с преданием, сохранившимся нетронутым, даже если оно понятно лишь наполовину. Поскольку есть семена, самостоятельно распространяющиеся в струях потока времени. Универсальность сама по себе мерило, когда она связана с твёрдым замыслом. Когда что-то, обнаруженное, скажем, в Китае, всплывёт в вавилонских астрологических текстах, следует допустить, что связь есть, потому что она обнажает комплекс необычных образов, которые никто не смог бы назвать появившимися независимо при спонтанном формировании.

Например, возникновение музыки. Орфей и его душераздирающая смерть могут быть поэтическим творением, рождённым не раз в разных местах. Но когда с персонажей, которые не играют на лире, но дуют в трубы, заживо сдирают кожу по самым разным абсурдным причинам, а их идентичный конец повторяется на нескольких континентах, тогда мы чувствуем, что завладели чем то, потому что подобные истории не могут быть связаны внутренним следованием. И когда Пестрый Дудочник (Крысолов) появляется и в средневековых германских мифах о Гамельне, и в Мексике задолго до Колумба, и в обоих случаях это связано с определёнными атрибутами, такими как красный цвет, то едва ли это совпадение. В общем и целом, мало что находит свой путь в музыку случайно.

И опять же, когда находятся числа, такие как 108 или 9×12, появляющиеся снова и снова в составе некоторых множеств в «Ведах», в храмах Ангкора, в Вавилоне, в тёмных высказываниях Гераклита, а также в скандинавской Валгалле, это не случайность.

Есть только один способ проверки сигналов, подобным образом рассеянных в древних данных, в преданиях, мифах и священных текстах. То, что мы используем в качестве источников, может показаться странным и несоизмеримым, но просеивание было обдуманным и имело свои резоны. Они будут даны позже, в главе о методе. Я бы назвал это сравнительной морфологией. Сокровищница мифов и сказок велика, но есть морфологические «маркеры», показывающие, что это не простая выдумка того рода, что возникают естественным путём. Удивительна сохранность архаичного материала у «вторичных первобытных», таких как американские индейцы и западные африканцы. Кроме того, есть ещё изысканные истории и анналы династий, которые читаются как романы: «Фэн Шэнь Яньи», японские «Нихонги», гавайский «Кумулипо». Это не просто басни, взнуздавшие фантазию.

Во времена тяжёлые и опасные, какую информацию должен высокородный доверить своему старшему сыну? Линии родства, конечно, но что ещё? Память древней родовой знати значит сохранение arcana imperii, arcana legis и arcana mundi[6], как это было в древнем Риме. Такова мудрость правящего класса. В полинезийских песнопениях, которым лишь немногих обучали в «Домах Мудрости», речь шла, в основном, об астрономии. Вот что значило гуманитарное образование тогда.

Священные тексты — ещё один важный источник. В наш «век печати» возникает соблазн отказаться от них, как от религиозных экскурсов в гомилетику. Однако изначально они представляли собой колоссальную концентрацию внимания на материале, отобранном за долгое время, который был сочтён достойным памяти поколений. Традиция кельтского друидизма была представлена не только песнями, но также учением о деревьях, которое во многом подобно коду. А на Востоке, из сложных игр, основанных на астрономии, сложился некий род скорописи, который стал алфавитом.

Когда мы следуем подсказкам — звёзд, чисел, цветов, растений, фигур, стихов, музыки, структур — огромная система связей проявляется на множестве уровней. Она находится внутри гулкого многообразия, где всё отвечает всему, и всему определено и место, и время. Это настоящее монументальное сооружение, чем-то напоминающее математическую матрицу, Образ Мира, проявляющийся на множестве уровней, порядок в которых поддерживается точной мерой. Эта мера обеспечивает перепроверку того многого, что может быть идентифицировано и заново расположено по правилам, подобным старому китайскому высказыванию о флейтах-камертонах и календаре. Когда мы говорим о мерах, то их всегда обуславливает какая-нибудь форма Времени, начиная с двух базовых — солнечного года и октавы, спускаясь от них через множество периодов и интервалов к действующим мерам веса и пространства. То, на что современный человек покушался в рамках только конвенциональной метрической системы, имело древние аналоги чрезвычайной сложности. Через века слышится эхо удивления Аль-Бируни, когда около тысячи лет назад этот «принц учёных» открыл, что индийцы, будучи к тому времени плохими астрономами, высчитывали по звёздам аспекты и события — и не были способны показать ему ни одну из звёзд, о которых он спрашивал. Звёзды стали для них перечнем, так же, как они снова стали им для Леверье и Адамса, которые за всю жизнь так и ни разу не обеспокоились посмотреть на Нептун, существование которого они вычислили, тем самым открыв его, в 1847 году. Майя и ацтеки в своих бесконечных вычислениях, кажется, имели такие же установки. В счёт шли только связи. В конце концов, такова была древняя вселенная, где все вещи были знаками и сигнатурами друг друга, вписанными в голограмму, чтобы можно было тонко их предугадать. И надо всем этим господствовало Число (Прил.1).

Этот древний мир окажется немного ближе, если вспомнить о двух великих переходных фигурах, которые были одновременно древними и современными в привычках своего мышления. Первая — это Иоганн Кеплер, который был ⟨человеком⟩ старого порядка в своих беспрестанных вычислениях и своей страстной преданности к повторному открытию «Гармонии Сфер». Но был он и человеком своего времени, и одним из нас, когда эта мечта начала воплощаться в полифонии и привела к Баху. Подобным же образом наше строго научное мировоззрение заключено в аналоге, который Джон Холландер, историк музыки, назвал «расстраиванием небес». Вторая переходная фигура — это не кто иной, как сэр Исаак Ньютон, подлинный основоположник строго научного взгляда. Нет никакого парадокса в упоминании Ньютона в этой связи. Джон Мэйнард Кейнс, который знал Ньютона так же хорошо, как многих наших современников, говорил о нём:

Ньютон не был первым из Века Разума. Он был последним из магов, последним из вавилонян или шумеров, последним великим умом, который смотрел на видимый и интеллектуальный мир теми же самыми глазами, что и те, кто начал строить наш интеллектуальный мир, скорее всего, не менее десяти тысяч лет назад... Почему я называю его магом? Потому что он рассматривал Вселенную в целом и все что в ней есть — как загадку, секрет, который можно изучить, применив чистую мысль к определённым признакам, определённым мистическим ключам, которые Бог рассеял повсюду, дабы позволить эзотерическому братству добывать некий род «сокровища философов». Он полагал, что эти ключи должны найтись отчасти в астрономических данных, отчасти — в строении элементов (и это дало повод для ложного предположения, будто он был экспериментирующим натурфилософом), а отчасти — ещё и в некоторых бумагах и традициях, передаваемых братьями непрерывной цепи, восходящей к первоначальному таинственному открытию в Вавилонии. Он считал Вселенную криптограммой, загаданной Всемогущим — точно так же, как сам он зашифровал открытие ⟨дифференциального⟩ исчисления в криптограмму, когда общался с Лейбницем. Посредством чистой мысли, концентрации ума, загадка, верил он, будет раскрыта посвященному1.

Оценка лорда Кейнса, данная им около 1942 года, остаётся чуждой условностей и основательной. Он знал, мы все знаем, что Ньютон потерпел неудачу. Ньютон был сбит с пути своими непреклонными, сектантскими предрассудками. Но его дело было воистину в архаическом духе, как это представляется ныне, после двух веков научных изысканий в таких культурах, о которых он мог и не подозревать. К нескольким ключам, которые он нашёл с помощью точных методов, добавилось очень много новых. Тем не менее, чудом всё так же остаётся то, о чём сказал его великий предшественник Галилей:

Но из всех других изумительных изобретений, какой возвышенностью ума должен был обладать тот, кто постиг, как передать свои самые сокровенные мысли другим лицам, несмотря на очень большое расстояние между ними во времени и пространстве, говоря с теми, кто в Индии, с теми, кто ещё не родился — ни в это тысячелетие, ни через десять тысяч лет? И не труднее, чем различная расстановка двух дюжин маленьких знаков на бумаге? Пусть это будет залогом всех восхитительных изобретений человека.

Уже в VI веке н. э. Григорий Турский писал: «Ум утратил своё лезвие, мы едва ли понимаем Древних». Сегодня это ещё более верно, несмотря на то, что мы по уши в популярной математике и современных технологиях.

Вопреки трудам наших кафедр классической филологии, неоспоримо, что увядание классических штудий, отказ от любого живого знакомства с греками и римлянами, обрезали omphaloessa — пуповину, которая соединяла нашу культуру, по крайней мере, на высшем уровне — с Грецией, так же, как люди пифагорейской и орфической традиции были связаны через Платона и нескольких других с самым древним Ближним Востоком. Начинает казаться, что это разрушение ведёт к самым новейшим Средним Векам, гораздо худшим, нежели предыдущие. Многие станут иронизировать: «Остановите Землю, я сойду». Этого не изменить, увы; так получается, когда кто-нибудь вмешивается в сохранённое знание, которое представляет и предназначена представлять собой наука.

Но, как сказал Гёте перед самым натиском Века Прогресса, — Noch ist es Tag, da ruhre sich der Mann! Die Nacht tritt ein, wo niemand wirken kann[7]. Ещё могло бы произойти своего рода «Возрождение» безнадёжно осуждённого и растоптанного прошлого, когда определённые идеи снова возвращаются к жизни, и мы не должны лишать своих внуков последнего шанса на наследие самых высоких и самых давних времён. И если, (что выглядит более чем вероятным), даже от этого последнего шанса откажутся в суматохе прогресса, то с какой стати продолжать ещё надеяться вместе с Полициано (который сам был великим гуманистом), что будут люди, умы которых найдут убежище в поэзии, искусстве и святой традиции, «которая одна избавляет людей от смерти и обращает их к вечности, пока звёзды всё ещё сияют миру, сделанному навеки безмолвным». Прямо сейчас всё ещё есть немного света дня, при котором можно предпринять эту первую, быструю разведку. Это, конечно, оставит без рассмотрения значительные и важные массивы данных, но, даже в этом случае, будет исследовано много неожиданных тропок и уголков прошлого.


  1. Newton the Man. // The Royal Society. Newton Tercentenary Celebrations. — 1947. — P. 29. 


  1. «Любое видение вещей, которое не кажется странным, является ошибочным». Поль Валери (фр.)

  2. В англ. тексте редакторы просят снисходительности специалистов к различиям в транслитерации имени этого и других персонажей, проходящим через весь текст, например, Amlodhi вместо Amlodi, Grotte вместо Grotti. В русском переводе эти графические разночтения утратились, потому что Amlodhi английской версии соответствует Amloði исландской графики, давая в русской транскрипции «Амлоди».

  3. Нем. издание МГ дополняет цитату: «Флейта, задающая правильное звучание, принадлежит началу Инь, однако она управляет процессами Ян. Календарь принадлежит началу Ян, но заведует процессами Инь. Эти флейты и Календарь взаимосвязаны столь тесно, что между ними не просунуть и волоска». Йозеф Нидхам. Наука и Цивилизация Китая, (1959). — Т. II, С. 270.

  4. Искажённая цитата из произведения Шекспира «Жизнь и смерть Ясона». Русского перевода нет или не удалось найти. В оригинале: ...their words are no more known aright / Through lapse of many ages... У Сантилланы: Their words are no more heard again / Through lapse of many ages... Да, и это все-таки игра слов, ведь lapse — это и «⟨временной⟩ промежуток» и «ошибка».

  5. минимум сострадания

  6. тайны правления, тайны закона и тайны мира

  7. Действуй человек, пока ещё светло, ведь наступит ночь, ты ни на что не сможешь повлиять